Красный Герцог

Анна уже пару минут дальше лежала без движения. “Уснула?” – удивился Генрих, и стоило ему сделать только шаг к кровати, как в него с изголовья сразу же полетела одна из подушек.

– Что я тебе сделала, Генрих?! – Анна была шокирована такой наглостью со стороны родного брата, что её так грубо разбудил. – Убирайся прочь! – кричала она, вслед уже летели и другие подушки. Несмотря на небольшие размеры, и слабую физическую силу, девочка превосходная сконцентрировала все свои параметры, для сильных и метких бросков.

Генрих не собирался просто стоять под градом из постельной принадлежности. Ибо стоя как статуя на одном месте, он казался глупым и слабым, не способным на “громкий” ответ. Вытянув руки вперед, он ждал начало своего хода, как в шахматах, главное выбрать правильное время для совершения важного стратегического манёвра, идеально сочетая атаку и защиту. Такое действие будет неожиданным для противника, потому что он не будет ждать действий, которые его оппонент ранее не совершал. Летит следующая подушка, укутанная в белую наволочку, с вышитыми рисунками листьев. Как грубо Анна относится к тому, что делала её мать для всей семьи. Вот и пришло время для хода Генриха. Поймав летящую подушку в руки, он заводит её через голову за спину, принимает стойкое положение ног, и концентрирует точки опоры чтобы не упасть, и уже сосредоточившись на мишени в виде головы своей сестры, приготовился отпустить крепкую хватку сжавшую бедную ткань. Юноша резко замер. Его отвлёк пронзительный хлопок со стороны двери.

Тишина и неловкость заполнила всю комнату, полностью уничтожив прежнюю атмосферу. Людвиг стоял на пороге комнаты, уперевшись рукой о дверную раму, полусогнувшись, он переводил дыхание. Анна и Генрих замерли и пристально смотрели на отца. Мужчина стоял неподвижно в дверном проеме и сверлил взглядом своего сына. Всем было понятно, что сейчас будет долгий разговор на не самые приятные темы. “Нельзя потакать детскому поведение сестры, ты так поощряешь маленькую девочку, а не воспитываешь её.” – уже прозвучал голос отца в голове Генриха, осознавая, что именно так всё и будет.

– Пойдем вниз. – сказал грубым голосом Людвиг. По его тону было понятно, что он уже не собирается быть столь добрым и ласковым, каким он был около пять минут назад на кухне. Опустив подушку на пол и стиснув зубы, Генрих пошел вслед за отцом, он не боялся его, а любил и уважал, но когда его самого ругали – это создавало сильное и жгущее чувство собственной вины. Но нужно терпеть, и идти к трудностям с высоко поставленной головой. Если ты проявляешь грубое поведение по отношению к любимым или же нарушаешь правила, то надо платить за свои поступки. Эта простая истина была известна Генриху, это было еще давно, когда ему было лень поливать огород, и половина растительности погибла под палящим Солнцем. Тогда им приходилось есть меньше, это было ужасно, но хуже было то, что от этих действий, семья страдала больше, чем Генрих, сильнее всего доставалось матери. Петра не могла смотреть как её чадо голодало, поэтому половину своей порции отдавала сыну. Из-за чего сильно не доедала, а потом болела – именно этот урок стал для Генриха самым главным. Но иногда эмоции брали верх над логикой, как сейчас, когда он баловался с Анной мамиными подушками. Уже зная заранее, о чем пойдёт речь. Как только они спустили вниз, решив не затягивать, Генрих начал говорить раньше отца, пытаясь сгладить свою вину.

– Я опять всё порчу, да? – поднимая взгляд с пола на отца, Генрих смотрел прямо в его голубые глаза.

– Если ты уже понимаешь, что натворил, то всё не так уж и плохо. Главное, чтобы ты это помнил. – как лекцию в учебном классе, начал причитать Людвиг. – Что у вас стряслось? – пытаясь уже загладить своё любопытство, мужчина начал менять тему. Потому что не каждое утро он мог услышать крик собственной дочери.

– Анне не понравилось то, что я её разбудил, и она начала в меня кидать подушки… – со стыдом начал рассказывать Генрих, опасаясь того, что его начнет высмеивать отец за поражение ребенку.

– Не ранен? – с удивлением, и лёгкой насмешкой в голосе спросил Людвиг.

– Не сильно, пару дней без тяжелого труда и постельный режим – поставят меня на ноги. – пытаясь спрятать улыбку говорил Генрих.

– Ой, не заставляй меня подниматься за подушками, чтобы тебя, такого мучающегося бедолагу, добить… – подыгрывая сыну говорил Людвиг.

И кухня заполнилась легкими смешками, которые унесли с собой за пределы дома грубую атмосферу, что царила там минуту назад.

– А что у нас на завтрак? – спускаясь по лестнице спросила Анна своим нежным, бархатным голоском. – Я проснулась и хочу кушать. – продолжала она, протирая слипающиеся глаза.

– Кушать мы все хотим. Я достану заготовки, а вы пока подумайте, что скажете маме насчёт подушек. – вставая со стула, Людвиг продолжал поучительную беседу, имея в своей учебной аудитории нового студента. Он действительно представлял себя учителем, ибо его жена не один раз говорила, что его грубый и властный голос привлекает к себе внимание.

– Конечно же, мне отвечать. Я это начала – я и закончу – сказала Анна, слегка приободрившись.

– А ты у нас растёшь. – повернувшись к сестре, заметил Генрих.

– Ну, после папы в семье же нужен еще хоть один взрослый человек. – с насмешкой сказала Анна, будто пропевая эту фразу. Где-то из угла кухни раздался слабый смешок Людвига.

“Где она научилась таким ехидным шуткам?” – подумал Генрих. Он конечно, слышал от матери, что девочки растут быстрее, но чтобы настолько! Она уже шутит, как шутил он в свои пятнадцать лет. Когда сама в два раза моложе этого возраста. Уже открыв рот, чтобы попытаться также ехидно ответить своей сестре-зазнайке, он был грубо прерван отцом, который решил своевременно остановить на корню новый детский конфликт. Хлопнув ладонью по мебели, он привлёк к себе всеобщее внимание.

– Сейчас самое время ответственному семьянину проверить грядки, заодно и Петру позови к завтраку. – с эхом доносился голос Людвига из-за шкафа с посудой и крупой.

– Мама, еще не ела? – удивился юноша.

– Нет, ждала вас.

Услышав это, Генрих сжал кулак, вспоминая ту холодную осень, когда по его халатности и лени голодала мать. Сейчас, даже если в доме останется последняя крупинка каши, он отдаст её матери и сестре. Он собрался идти и звать Петру к завтраку.

На улице было прохладнее, чем дома. Конечно, ведь дом обогревался печь, что находилась на первом этаже, на улицу такой предмет будет полностью бесполезный. Несмотря на новую прохладу, то самое Солнце, что знаменовало начало нового дня, своими тёплыми лучами, начинало согревать рубашку Генриха и землю по всему огороду. Приглядевшись к рабочей территории, Генрих высматривал свою мать, которая должна в полуприседе собирать созревшие овощи. Возможно, морковь или картофель. Точное местоположение было сложно узнать, так как высокие зелёные клубни закрывали обзор и прятали нужные для ориентиров тропинки между ними. “Значит, придётся прибегнуть к плану Б” – подумал Генрих, и вдохнув полную грудь воздуха, крикнул: "Мама!".

Не прошло и минуты, как среди множества кустов началось движение – поднималась Петра. Возвышаясь над растительностью, что служила пищей для всей семьи. Её светлые волосы были заплетены в одну длинную косу, которая едва дотягивалась до таза. Мать семейства не так сильно ухаживала за волосами, как это делала Анна. По сравнению с ней, её волосы были жесткие и грубые, единственную помощь, что они получали – полив водой раз в неделю. Но когда она встала, ветер поднял эту косу и позволил той плыть в своём извечном течении. Тогда, на ветру она казалось легкой, и солнечные лучи делали их не просто русого цвета, а полностью белыми и полупрозрачными. Это выглядело так, будто бы Солнце отрастило длинные локоны, которые при взгляде на них, ослепляли смотрящего.

Мать семейства медленно шла к своему сыну, и с каждым ее шагом, Генрих мог более внимательно приглядется к своей матери, к тому, как она выглядит этим летним утром. Он увидел, что её карие глаза выглядели уставшими, и под ними красовались слабовидимые фиолетовые мешки. “Опять мало спала” – подумал он, уже смотря на неё с меньшей радостью. Он жалел, и сочувствовал ей. Ему было тяжело видеть как она отдаёт себя всю для семьи. Поэтому он пытался помочь матери во всем. Вместо неё, хотел жертвовать собою, но не дать сделать это матери.