Крепче брони
Шрифт:
Капитан Кузнецов какое-то время наблюдал за противником, стараясь понять его замысел.
«Они хотят взять батальон в полукольцо и нанести по нему концентрический удар», — решил комбат и приказал старшему лейтенанту Бакулину:
— Роту автоматчиков срочно выдвинуть на левый фланг!
Повторив приказание, Бакулин скрылся из окопа. Капитан, продолжая наблюдение, некоторое время молчал.
— Пока танки не дойдут до столбов, огня не открывать!
А армада стальных чудовищ надвигалась. Всюду рвались снаряды. Пулеметные очереди поднимали султаны пыли у самых окопов. Гул моторов все грознее.
На батальон наступало 40 танков,
— Стрелки, пулеметчики — по пехоте, бронебойщики — по танкам — огонь!
Танки наседали. За ними короткими перебежками густо двигалась пехота.
Бронебойщики, стрелки нащупывали уязвимые места танков. Некоторые машины горели, крутились на месте. Но ведь их сорок!..
Ранен крупнокалиберной пулей младший лейтенант Шадчнев.
— Не беспокойся, лейтенант, не оставим, — говорит старшина Грицай, принявший командование 3-й ротой. — Мы им, гадам, еще зададим!
Перед окопами горят 11 вражеских танков. Пехота то и дело пытается подниматься в атаку, но меткий огонь гвардейцев прижимает ее к земле, заставляет пятиться.
Два танка прорвались перед 2-й ротой, у самого командного пункта батальона. Вскрикнув, как подкошенный упал Павел Шкарутин. Комбат, оставив пулемет, из которого только что вел огонь, выхватил из его руки противотанковую гранату и метнул во вражескую машину. Раздался взрыв. Танк замер на месте, задымил. От чьего-то удара закрутился на месте второй танк.
— Молодцы, ребята, так их! — кричит комбат.
Горят подбитые танки. Рвутся снаряды, мины. Непрерывно строчат пулеметы, автоматы, раздаются одиночные выстрелы из винтовок. Горит пожухлая трава. Над полем боя стоит такой дым и чад, что нечем дышать. От пота, пыли и пороховой гари лица бойцов почернели — видны только зубы и глаза. А враг предпринимает атаку за атакой.
Из небольшой ложбинки выскакивает новая группа танков. Опять поднялась вражеская пехота.
Капитан Кузнецов понимает, что наступает тот критический момент, когда все может зависеть от какого-то его решения, действия. Если танки прорвутся, высоты не удержать. Ничего не останется и от батальона… Даже страшно представить… Победа и поражение колеблются на чашах весов. Силы батальона иссякают.
Но что предпринять? Что?
Кузнецов делает, кажется, единственно возможное в этой обстановке. Вместе с Бакулиным он быстро перебирается к бронебойщикам. На них сейчас вся надежда.
В пяти шагах пристроился расчет противотанкового ружья.
— Что же вы, бейте! — кричит капитан, видя, что ближайший танк развернулся, подставив борт.
Но бронебойщик молчит.
Кузнецов оказался рядом. Разжал не успевшие остыть руки сержанта, уложил его вместе с убитым бойцом, должно быть, вторым номером, на дно окопа и припал к противотанковому ружью. Прицелился. Выстрелил. Танк вздрогнул и, оставляя на земле левую гусеницу, юзом сполз в траншею, завалился боком.
Капитаном овладело удивительное спокойствие. Такое состояние появляется у человека тогда, когда он «перегорит», когда перестает ощущать и опасность, и самого себя. Всеми его действиями руководит единственная, засевшая в мозгу мысль — во что бы то ни стало остановить врага!
Комбат расчетливо выбирает цели и бьет по ним из противотанкового ружья. Танки горят, выходят из строя… Вот один из них начинает разворачиваться совсем рядом, чтобы «проутюжить» окопы. Александр нажимает на спусковой
крючок, машина дымит. Боковым зрением комбат видит, как из верхнего люка выбираются танкисты, как они тут же падают, подкошенные пулями, а сам перезаряжает ружье, снова целится.Выстрелить он не успел. Пулеметная очередь ударила в грудь, отбросила в сторону. От той же очереди погиб и старший лейтенант Бакулин, который все время находился рядом с комбатом.
По окопам, словно по команде, разнеслась весть:
— Товарищи, Кузнецов убит!
И вслед — голос комиссара Куклина:
— Гвардейцы! Отомстим за комбата!
— Ура-а-а-а!
И весь батальон, точнее, все, что осталось от него, все, кто мог, повыскакивали из окопов. Впереди бежал комиссар Куклин.
— За капитана! Бей гадов! Ура-а-а!
Немцы побежали. Должно быть, страшна была им эта последняя контратака гвардейцев.
Бойцы вынесли в укрытие раненых, подобрали убитых. Привели себя в порядок, насколько это было возможно после тяжелых боев. Перед их окопами горели 18 танков противника, лежали десятки трупов вражеских солдат и офицеров.
Ряды десантников сильно поредели. У них были израсходованы почти все боеприпасы. Но люди выстояли и победили. Высота 180,9 осталась за ними. С тех пор в дивизии ее стали называть не иначе, как высотой Кузнецова.
Мужество
«Вы знаете, когда бывают слезы горькие? Не солоноватые, а именно горькие? Это когда вся жизнь впереди и ты еще только начинаешь жить, а тебе нужно умереть. И плачешь от злости, от обиды, что связаны руки и нельзя добраться до горла фашиста, и когда нет последнего патрона — ты послала его врагу. Эти слезы горькие, и плачешь украдкой, чтобы враг не заметил и не порадовался…»
Так начиналось письмо от человека, которого мы считали погибшим. Впрочем, одни ли мы? Мать Анны Рыбаченко получила извещение о гибели дочери еще в июне сорок первого. А позднее ее «похоронили» под станицей Обливской Ростовской области.
Так ли уж трудно представить трагедию, о которой говорилось в письме. Раненая, контуженная, избитая, босая (сапоги с нее сорвали), со связанными руками идет по морозной заснеженной степи девушка. Идет, подгоняемая штыками и грубой бранью, но гордая, не сломленная. Что ее ждет? Только бы не увидели слез…
Я много лет хранил ее письмо, которое она сумела передать из фашистского застенка… Перечитывая его, я каждый раз восхищался мужеством и стойкостью этой женщины.
Мне очень захотелось побольше и получше узнать о ней.
Но лучше — по порядку.
Когда знакомишься с человеком незаурядным, а Анна Рыбаченко такой мне и представлялась, хочется понять, откуда у него эта незаурядность? Что способствовало становлению его характера?
Детство Анны, пожалуй, не примечательно ничем. До семи лет — в деревне. Потом Одесса, школа. Учеба давалась легко. Особенно нравилась география. Учительница-географичка была влюблена в свой предмет и умела так преподносить его, что любознательная, склонная помечтать Анна на ее уроках не раз уносилась за моря и океаны, в разные далекие страны. Сколько было романтики в этих «путешествиях»! Не случайно она открыла однажды двери морского техникума, чтобы стать штурманом дальнего плавания. Возможно, сказалось и то, что отец работал в порту и Анна часто бегала к нему. Подвели годы — ей было только тринадцать. Пришлось пойти в педучилище.