Крепче брони
Шрифт:
И в то же время каждая встреча с ветеранами войны, со школьниками, с молодежью, каждое письмо от друзей, а их у нее очень много, заряжают новыми силами. И она пишет:
«Я не унываю. Жизнь прожита правильно, главное — не напрасно».
Да, великое дело — жить для людей, приносить им пользу. И получать в ответ добро за добро.
Молодой комиссар
День стоял жаркий, хотя наступил сентябрь. Высокое солнце нещадно палило. Но здесь, на высоте, приятно обдувал ветерок.
Мы бродили по пожухлой траве, вспоминали бригаду, друзей, подбирали
Николай Чернушкин за эти тяжелые дни боев не очень изменился. По крайней мере, внешне. Как всегда, чисто выбрит, подтянут. Сапоги начищены. У гимнастерки свежий подворотничок… Разве только немного осунулся, стал более сдержан, да появилась суровость во взгляде.
На передовой в этот день было относительно спокойно. Оттуда только изредка доносились пулеметные очереди. Над головой крутилась зловещая «рама».
Провожая взглядом самолет, Николай на некоторое время замолчал. Потом задумчиво произнес:
— Жаль, людей много положили. И каких!..
Тяжелораненые не хотят оставлять поле боя. Приказываешь: «Отправляйтесь в медсанбат!»
А в ответ слышишь: «Пока жив, буду драться».
И опять задумался.
— О взводе Зелинского обязательно расскажите в газете. Он бился так же, как взвод Кочеткова. Отбил две атаки тридцати немецких танков. Семь танков сжег в одном бою. Из двадцати бронебойщиков в живых осталось четверо. Но враг не прошел. Погиб и сам Зелинский. Хороший был командир взвода и парторг роты. За ним бойцы готовы были пойти в огонь и в воду. И шли… А сколько таких, как Зелинский, погибло в эти дни…
Видно было, как тяжело переживает Чернушкин потерю тех, кто еще недавно был рядом, с кем привык делить трудности, горе и радость.
Подошли к группе бойцов, подправлявших старую траншею. Чернушкин едва успел поздороваться, как его окружили со всех сторон. Одни достали кисеты, предлагали закурить, другие угощали дикими яблоками, которые насобирали где-то рядом, в балках. Известное дело — солдаты: если они уважают командира или комиссара, душу ему выложат. А Чернушкина в подразделении любили.
После грустных воспоминаний Николай оживился, глаза засветились теплотой.
— Обедали?
— Обедали, товарищ комиссар! Только что.
— Как отдыхается?
— Хорошо, товарищ старший политрук.
— Сводку Совинформбюро знаете?
— Слышали. Парторг приходил, читал. Только вот почты долго нет.
— Скоро должна быть, подождите.
Улыбнувшись, Чернушкин достал из кармана немецкую листовку и передал ее бойцам. Эту листовку, довольно выцветшую на солнце, мы только что подобрали. На ней картинка: в вишневом садике — белая, уютная украинская хата. На скамеечке под окном — счастливая, улыбающаяся молодая чета, а у ее ног белокурая курчавая девочка играет с маленьким смешным козленком… И подпись крупным шрифтом: «Вас ждет такое же счастье. Сдавайтесь!..»
Листовка пошла по рукам. Я заметил Николаю:
— А ведь немцы для того и сбрасывали, чтобы ее читали да рассматривали наши бойцы.
— Пусть полюбуются. Они уже кое-что видели…
Молодой боец с выгоревшими русыми волосами, с веснушками на носу долго рассматривал картинку, потом зло выругался:
— Вот гадюки! Чем хотят взять.
— Они с подходцем, сволочи.
— А как же! Знают, что и у нас есть семьи… Только не по адресу, господа фрицы.
— Смотрите, как здорово! — Чернушкин протянул руку за листком. — «Рай», а не жизнь! Правда?.. Только подсчитал бы вот кто,
сколько наших женщин и детей уничтожили эти звери в мундирах, которые обещают райскую жизнь, сколько угнали они наших людей в рабство… Сколько вдов и сирот оплакивают погибших на фронте мужей и отцов… Этими листовками они хотят разложить нашу армию, а своих солдат наставляют: «Убивай каждого русского, если это даже ребенок… Убивай, в тебе не должно быть никакой жалости. Арийская раса должна господствовать над всем миром…»Бойцы притихли, задумались. Молчание нарушил младший сержант, должно быть, командир отделения.
— Нехай, товарищ комиссар, малюют да сбрасывают. А мы скрутим из нее цыгарку и пустим дымок.
А я подумал: «Вот и провел комиссар политбеседу!»
8 ноября сорок первого года. С военкомом бригады старшим батальонным комиссаром Медведевым сидим в политотделе, обсуждаем насущные проблемы. Рядовой состав прибыл почти весь. В основном укомплектованы и штаты командного состава. А политработников не хватает. Недостает парторгов, комсоргов батальонов, не говоря о том, что большинство политработников — неопытная молодежь. А в бригаде идет серьезная боевая учеба. И как бы ее надо подкрепить повседневной действенной политической работой.
Писать в Москву, в политотдел воздушно-десантных войск? Но ведь там знают наше положение.
Пытаемся кого-то переставить, чтобы обеспечить наиболее ответственные участки. Но разве это выход!
— Тришкин кафтан — вот это что, — говорит Медведев. — Пусть все остаются на своих местах. Люди познакомились с личным составом, втянулись в работу. И вдруг мы их — в другие подразделения… А вот нам с тобой, старший политрук, надо почаще бывать в тех подразделениях, где не хватает политработников.
Против этого не возразишь. Но и не разорваться же! Я и так почти все время в подразделениях. И в политотделе тоже что-то надо делать, тем более, что он до сих пор неукомплектован на одну треть…
В это время открылась дверь. В комнату, печатая шаги, вошел высокий, стройный юноша в синей, ладно сшитой шинели и в такого же цвета, с шиком надетой пилотке. На голубых петлицах химическим карандашом выведено по три «кубика». Четко приложив к пилотке руку, щелкнув каблуками, вошедший доложил:
— Политрук Чернушкин. Прибыл для дальнейшего прохождения службы…
Это была наша первая встреча.
Чернушкин прибыл к нам тогда во главе группы выпускников Ивановского военно-политического училища. Для нас их приезд был очень кстати. Мы с Медведевым сразу же познакомились с каждым и всех распределили по подразделениям. Чернушкину дали отдельную минометную роту.
Оставалось только каждому объявить назначение. Но меня, исполнявшего тогда обязанности начальника политотдела, что-то не удовлетворяло. И я откровенно высказал Медведеву:
— А если Чернушкина не на минометную роту, а на второй батальон поставить? Когда-то еще пришлют нам в него комиссара. У него, я думаю, получится. Не сразу, конечно. Но комбат капитан Егоров — умный, опытный, поможет. Да и мы ведь не далеко…
Медведев задумался. Ему, видимо, тоже понравился этот политрук. Правда, могли смутить некоторая щеголеватость, несколько излишнее, как показалось вначале, усердие, что ли… Медведев не любил пощелкивающих каблуками. Такие часто служат «для начальства». А нам нужны работяги, которые бы всей душой отдавались делу… Но в Чернушкине нетрудно было заметить и другое: скромность и непосредственность.