Крест и стрела

— Политура!

— Ха-ха. И за это скажи спасибо, сынок. Скоро ничего не будет, кроме того вонючего пива, что они мне присылают. Я уж теперь многого и не требую. Ха-ха. Получаю, что могу: продаю, что получаю.

— Еще один, пожалуйста, — учтиво говорил Вилли. — А потом я запью это кружкой вашего распрекрасного пива.

К наступлению сумерек, когда привычка взяла свое и Вилли почувствовал, что пора идти на завод обедать, он уже еле держался на ногах.

— Д-доброе утро, — вежливо раскланялся он с Поппелем. Сдвинув брови в отчаянной попытке собрать разбегающиеся мысли, он тяжело поднялся со стула. Медленным деревянным шагом, как ходят пьяные, когда стараются показать, что они абсолютно трезвы, Вилли двинулся к двери. Еще раз учтиво сказав Поппелю «доброе утро», он, пошатываясь, вышел на улицу.

От холодного вечернего воздуха его развезло еще сильнее. Прислонясь головой к кирпичной стене, он бессмысленно улыбался. Потом, словно осененный какой-то четкой и ясной мыслью, с размаху ударился головой о твердый кирпич. Удар был сильный, Вилли стало больно. Он застонал, приложил ко лбу руку и вдруг, рванувшись вперед, шаткой походкой заковылял по улице в сторону завода.

Туман, окутывавший деревню весь день, стал еще гуще от моросящего дождя. Тонкий свитер и спецовка на Вилли очень скоро промокли насквозь, но он даже не замечал этого. От шнапса и пива ему было жарко, и он с удовольствием подставлял лицо под дождь. Он стал петь, вспоминая народные песни, которые когда-то, в прошлой жизни, играл на аккордеоне.

Раз или два он спотыкался на выбоинах темной дороги и грузно шлепался на землю, но как ни в чем не бывало подымался и брел дальше. Потом свернул с дороги на картофельное поле, серьезно и деловито, словно крестьянин, осматривающий всходы, описал большой круг и снова вышел на дорогу.

Так, очень довольный, в том блаженном состоянии, в какое алкоголь может привести на время даже самого несчастного человека, Вилли шел к себе на завод.

Изгородь из колючей проволоки, ограждавшая от посторонних территорию завода, служила также границей участка в пять гектаров, принадлежавшего вдове Берте Линг. Много раз, на пути в деревню и обратно, Вилли проходил мимо, даже не взглянув на ее домик. Неизвестно почему, он в этот вечер решил остановиться у калитки. У него и в мыслях не было постучаться к вдове или даже войти во двор. Просто на него вдруг напало идиотское пьяное желание покачать деревянную калитку и послушать, будет ли она скрипеть.

Калитка заскрипела, и довольно громко. Вилли стоял под дождем, с обвисшими мокрыми волосами, с широкой бессмысленной ухмылкой и упоенно раскачивал калитку взад-вперед. Но эта маленькая радость продолжалась недолго. Из темноты с тихим и злобным урчаньем, как настоящий сторожевой пес, выскочила собака фрау Линг, помесь черного спаниеля и коричневой овчарки, безобразная сука с отвратительным нравом. Она бросилась к калитке, и тихое рычанье перешло в свирепый рев.

Не будь собака так разъярена, все это осталось бы лишь комедией. Забор был высокий, а сука — приземистая и жирная. Стоило Вилли захлопнуть калитку, и он был бы в безопасности. Но вместо того, услышав рычанье, он, словно нарочно, распахнул калитку настежь. В суке, несмотря на ее короткие лапы, очевидно, сказывалась кровь ее предков — овчарок. Она метнулась в открытую калитку и с кровожадным рычаньем прыгнула на Вилли, пытаясь вцепиться ему в горло.

Комедия продолжалась. Собака не смогла достать до горла — Вилли был слишком высок — и, сомкнув челюсти, ухватила лишь пуговицу комбинезона на животе. Она снова подпрыгнула, но на этот раз без разбега, поэтому совсем невысоко. Вилли пнул ее ногой, не от страха — он был так пьян, что не понимал ни дикой свирепости собаки, ни грозившей ему опасности. Ему просто было смешно. Он был в той блаженной стадии опьянения, когда человек беспечно переходит улицу перед мчащейся машиной или укладывается спать в глубокую лужу. Пинок был машинальным — путается под ногами какая-то собачонка! — и пнул он так же добродушно и неуклюже, как делал все в этот вечер.

И тут комедия кончилась. Нога его только задела собачий бок, отшвырнув собаку шагов на десять, но не причинив ей никакой боли. А Вилли потерял равновесие и рухнул на колени.

От падения он немного пришел в себя и сквозь пьяный туман вдруг осознал опасность. И потому, что он был очень пьян, опасность представилась ему в сильно преувеличенном виде. Его сковал дикий, безрассудный ужас; он стоял на коленях, упираясь руками в землю, а собака уже мчалась к нему опять. Только в последнюю секунду у него хватило соображения прикрыть локтем лицо.

И это его спасло. Другая собака вцепилась бы куда попало, но эта разъяренная дворняжка прицеливалась только к горлу. Она бросалась на него, натыкаясь на локоть, отскакивала и бросалась снова, а Вилли тем временем вышел из оцепенения и стал молотить кулаком наугад. Один удар пришелся по собачьей морде, и сука, визжа, покатилась по земле, но тут же опять кинулась на Вилли. А он все махал своим огромным кулачищем, и на этот раз мощный удар обрушился ей на череп. Собака упала и больше не подымалась. Лапы ее слегка дернулись, потом она затихла.

Быть может, она еще не издохла, а была только оглушена, но установить это уже не удалось. Когда собака завизжала от первого удара кулаком, Берта Линг выбежала во двор — и все дальнейшее происходило у нее на глазах. Закричав, Берта побежала к забору, но поздно — собаку уже ничто не могло спасти. Какой-то странный подсознательный толчок заставил Вилли вспомнить способ убийства, которому его обучали еще новобранцем в армии, и он, шатаясь, поднялся на ноги. Согнув колени, он высоко подпрыгнул над собакой и с размаху стал на нее обеими ногами. Берта услыхала хруст собачьих ребер. Она истошно закричала. А Вилли, изумленный ее внезапным появлением, испуганный ее криком, растерянно глядел то на незнакомую женщину, то на собаку. От физических усилий голова его кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Он вдруг понял, что наделал, и не знал, куда деваться от стыда.

Берта подбежала к неподвижной собаке, опустилась на колени и громко окликнула ее. Собака не шевельнулась. Берта подняла и опустила бессильно упавшую собачью голову, потрогала рукой жирное туловище. Наконец с испугом и гневом она убедилась, что собака мертва. Вскочив на ноги, Берта дала волю своей злости: посыпались самые грубые крестьянские ругательства. И вдруг она замолчала. К ее удивлению, убийца исчез. Она взглянула на дорогу — его не было. Она пробежала несколько шагов в сторону завода — она сразу догадалась, что это один из заводских рабочих, — но впереди была только тьма да туман. Вне себя от злости, Берта вернулась к собаке.

Берта разозлилась вовсе не потому, что была привязана к собаке. Суку завел когда-то ее муж, а Берта терпеть не могла это злобное существо. Но почему же не иметь на ферме собаку, тем более такую, которую и кормить не надо — она поедала всяких грызунов, кишмя кишевших в сарае и на полях. А всего неделю назад Фримль, мясник из их деревни, предлагал ей за собаку четыре марки, если она будет держать язык за зубами, а он уж распорядится собакой по-своему. Берта хоть и отказалась, но обещала подумать. С одной стороны, одолевают крысы, с другой — времена тяжелые, и четыре марки на дороге не валяются. Теперь, конечно, крысы заживут в свое удовольствие, а Фримль вряд ли купит мертвую собаку. А если и купит, размышляла Берта, то, небось, скостит цену, скряга чертов! Сделка тайная, так что она будет в его руках.

Вконец расстроившись, Берта решила оттащить собаку на ночь в подвал. Завтра утром она пораньше отвезет ее в город и попробует договориться с Фримлем.

Волоча за собой тяжелую, неподатливую собачью тушу, она пошла к двери, которую оставила настежь, когда выбежала во двор. Она подняла собаку за шиворот, перетащила через порог и вдруг застыла на месте от страха. В кухне возле раковины пил воду из стакана пьяный убийца.

Если бы Берте, когда она выбежала из дому, попалась под руку палка, она раскроила бы Вилли череп, нисколько не думая о последствиях и не боясь за себя. Сейчас же, столкнувшись с ним в своей собственной кухне, она перепугалась. Она не знала, что Вилли вошел в ее дом без всякой цели, как незадолго до того забрел на картофельное поле, а увидев кран, понял, что его мучает нестерпимая жажда, и стал пить стакан за стаканом — это был уже четвертый.