Крест и стрела

— Потаскушка! — крикнула мать, заливаясь слезами. — Боже мой, что же это за жизнь!

— Ну, почему ты меня не поздравляешь? — обратилась Гедда к Руди. На лице ее появилась та же недружелюбная улыбка, которую он заметил, когда она вошла в комнату, — холодная, желчная и самоуверенно-дерзкая.

— Ты вышла замуж? — спросил он.

— Нет, я не замужем. Разве девушка обязательно должна выйти замуж, чтобы исполнить свой долг перед фюрером? Я не желаю выходить замуж.

— Ах ты! — завопила ее мать. — Чем хвастаешься? Скажи мне, ради бога, чем ты хвастаешься перед посторонними?

— Тихо, Эльзи, — прохрипел Гутман. Его мясистое лицо посерело, он кусал губы. — Теперь другие времена.

— Нет, времена совсем не другие, — исступленно закричала мать. — Нагуляла ублюдка, так он ублюдком и останется.

— Мать, прекрати этот безнравственный разговор, — возмущенно заявила Марта, стараясь защитить сестру. — Ребенок будет усыновлен фюрером, ты же знаешь.

Фрау Гутман истерически засмеялась. Она повернулась к Берте, ломая руки.

— Они совсем сошли с ума, эти молодые. Заладили одно и то же, как граммофонная пластинка. Белое стало черным, ублюдок считается вроде почетной медали. Как тебе это нравится?

— Ты просто старая дура, — презрительно фыркнула Марта — Германия идет вперед, а моя мать стоит на месте.

— Ах, моя дочь еще не довольна! Она хочет, чтобы и ее мать стала шлюхой!

— Не смей называть меня так! — в бешенстве закричала Гедда. — Все порядочные немцы меня уважают.

— Все порядочные немцы посмотрят на твой живот и поднимут тебя на смех, потаскушка.

— Я донесу на тебя в полицию! — кричала девушка. — Я расскажу Анне Манке все, что ты говорила. Ты враг государства!

— Доноси, доноси! — Мать ожесточенно сплюнула.

— Да успокойтесь вы, ради бога! — взмолился Гутман. Он обернулся к Берте с исказившимся от отчаяния лицом. — Вы уж нас извините. Девчонка еще молода, она не понимает…

— Ох, это невыносимо! — крикнула Гедда, плача от злости. — Родители должны были бы относиться ко мне с уважением: я дам ребенка государству, может быть даже будущего солдата. За меня уже заплачено в Дом незамужних матерей, и все меня уважают, кроме родителей!

— И отца твоего ребенка, — ядовито добавила фрау Гутман. — Ты забыла. Он так мало тебя уважает, что пожалел денег на разрешение на брак.

— Врешь! — в бешенстве выкрикнула девушка. — Я и не собиралась выходить за него!

— А, черт бы вас взял! Замолчите! — заорал на них отец. Он весь побагровел и сжал кулаки. — Чтобы я больше не слышал ни одного слова! Понятно? Ты тоже закрой рот, Эльзи. Не желаю ничего больше слышать. Дайте мне хоть немножко покоя, не то я повешусь!

В комнате воцарилось молчание. Фрау Гутман горько плакала. У Берты дрожали губы; она смотрела на Вилли, а Вилли с тем знакомым ей окаменевшим, мертвым лицом, которого она боялась, рассеянно уставился в пол. Руди медленно налил себе стакан шампанского и, выпив его залпом, налил еще.

— Ты пьешь за меня, Руди? — неприязненно спросила Гедда.

Руди уставился на нее, потом тупо сказал:

— А почему не выпить? — и быстро осушил стакан.

— Пошли домой, — хрипло сказал Гутман. — Идем, Эльзи. Девушки, пошли.

Он встал.

— Нет, — начала Берта, — погодите… — Она осеклась, когда Гутман повернул к ней побледневшее лицо. — Ну что ж, спасибо вам… за то, что пришли… — запинаясь, пробормотала она.

Гедда стояла, не сводя глаз с Рудди.

— Ну, скажи-ка, — холодно спросила она, — ты все еще намерен писать мне?

Руди запустил в печку стаканом, который разлетелся на мелкие осколки.

— Нет, черт тебя возьми, не намерен. Убирайся отсюда к черту!

Гедда окинула его взглядом, полным ненависти и презрения.

— Свинья! — бросила она и выбежала из комнаты. Сестра быстро последовала за ней. Гутман, обхватив жену за талию, повел ее к двери. У порога он остановился, оглянулся на Берту и махнул своей большой мозолистой рукой. Это был жест смятения, беспомощности, бессильной злобы.

Дверь за ними закрылась.

Руди сел за стол; лицо его подергивалось, глаза от ревности стали страдальческими.

— Руди, — начала Берта. — В конце концов, Гедда не единственная…

— Я не желаю говорить об этом! — грубо перебил Руди, стукнув кулаком по столу. — Слышишь? Не желаю!

— Конечно, конечно, — торопливо сказала мать. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться от горькой жалости к сыну.

Руди лихорадочно стал откупоривать бутылку — последнюю из семи, привезенных им с собою.

— Вилли, — прошептала Берта, — поиграй немножко.

Вилли взглянул на нее отсутствующим взглядом и ничего не ответил.

— Вилли?

Он медленно поднялся и подошел к столу. Налив полный стакан шампанского, он выпил, налил второй стакан и снова выпил.

— Почему нам испортили вечер? — с тоскливой злобой закричала Берта. — Проклятые Гутманы! Чего ради они затеяли тут семейную свару? Руди, вот что я скажу: может, эта Гедда и хорошенькая, но она не стоит твоего ногтя. Думаешь, такой красивый мужчина, как ты, не найдет себе других?

Губы Руди сложились в надменную гримасу.

— Еще бы. — Язык его заплетался. — На что она мне? — добавил он. — Может, она к тому же и больна, эта шлюха.

— Ладно, — сказала Берта. — Бог с ними, с этими Гутманами. Давайте веселиться. Нам было так хорошо сначала. Ведь для нас-то ничего не переменилось, правда? Руди, ты поступишь в эсэсовские части, ты останешься в Германии, а мы с тобой, Вилли, поженимся. Ты будешь работать на ферме. И давайте не думать о чужих бедах. На свете беды хватает. Нельзя жить, если все время думать о других.

— Да, конечно, — сказал Вилли, — конечно… — Но тон его не соответствовал словам.

Глаза Вилли были устремлены на Берту, но он, казалось, не видел ее, думая о чем-то своем, а на губах его появилась кривая ироническая улыбка. Эта улыбка вывела Берту из себя. Ей хотелось крикнуть: «Ради бога, да что с тобой, Вилли?» Но вместо этого она возбужденно заговорила:

— Руди, налей мне тоже, я хочу как следует покутить. Через несколько часов ты уедешь, давайте повеселимся. — Она снова взглянула на Вилли и увидела все ту же кривую ироническую улыбку. — Вилли, сыграй! — громко приказала она. — Что-нибудь хорошее.