Крест и стрела

С трудом подбирая слова, Вилли сказал:

— Ты не понимаешь, Берта. Дело не в Руди. Я был на прошлой войне. Когда мужчины воюют, многие из них всегда так поступают с чужеземными женщинами, я сам это видел.

— С чужеземными? — яростно перебила Берта. — Уберите ваших полицейских — и тогда увидите, что будет. Ты думаешь, немцы не поступали так с немками? Спроси мою соседку, Ирму Винц… Вы… вы… мужчины… у вас только одно на уме.

— Нет, — хрипло сказал Вилли. — Ты не права, Берта. И ты все-таки не понимаешь.

— Чего я не понимаю? — со злостью спросила она.

— Дело в том, что Руди не было стыдно, — медленно, с горечью сказал он. — Мужчины ведут себя как звери, я знаю. Когда побываешь на войне да насмотришься, как вокруг умирают люди, то становишься другим, я это по себе знаю. Когда-то я заколол француза — всадил ему нож в горло. Когда мужчинам приходится убивать и они месяцами сидят в окопах, то нетрудно забыть о всякой порядочности и, увидев женщину, взять ее силой. Но, убив француза, я не радовался. Я убил его потому, что иначе он убил бы меня. Но я не радовался. Я видел солдат, которые поступали с женщиной так, как Руди и другие поступили с той француженкой. Но после у них были тоскливые лица, им хотелось забыть о том, что они сделали. — Вилли повысил голос, стараясь преодолеть внутреннюю боль. — Они ничуть не гордились этим, Берта. А Руди гордился. А потом они не грабили женщину и не посылали ее свитер и ночные рубашки в подарок своим матерям.

Берта молча кусала губы. Вилли встал и зашагал по комнате.

— Слушай меня, Берта, — резко сказал он. — В нашей жизни завелась какая-то гниль, и я вижу, где она. Когда Руди рассказывал мне эту историю, хвастаясь и хохоча, я чуть его не убил. Я поднял с дороги камень и держал его в руке. Я знал, что одним ударом могу рассчитаться с ним за ту женщину.

Берта с приглушенным криком стала медленно подниматься со стула.

— Ты ничего ему не сделал?

Вилли пристально взглянул на нее, и Берта так же медленно села.

— Нет, — сказал он. — А что, если бы и сделал? — Он подошел к ней, глядя ей в глаза. — Что, если бы я его убил?

— О господи! Не мучь ты меня! — крикнула Берта, отводя взгляд.

— Если бы я его убил, Берта?..

— Тогда, клянусь богом, тебя повесили бы, — с ненавистью сказала она. — Ты был бы убийцей, убийцей моего родного сына!

— Да, — тихо сказал Вилли, не отрывая от нее взгляда. На губах его снова появилась кривая ироническая усмешка. — Ты не понимаешь меня. Ты не понимаешь, о чем я говорю. Ты единственная на свете, кого я люблю. Но ты не понимаешь, о чем я говорю.

— Я все понимаю. Но той француженки уже нет на свете. Что было, то прошло. Если бы ты убил Руди, ты был бы во сто раз хуже, чем он.

— Но эта гниль?.. — спросил Вилли с пылким удивлением, — неужели ты не понимаешь, где она, эта гниль? Дело не в том, что Руди сделал, и не в том, что он плохой человек. Руди — юноша, которого мы с тобой считаем хорошим. Руди любит свою мать. Руди был добр ко мне. Руди не чудовище и не преступник, и все-таки ему ни капельки не было стыдно, Берта, Вот в чем эта страшная гниль. — Голос его стал гневным, резкие слова хлестали ее. — Слушай меня. Я не доктор Геббельс, не генерал и не университетский профессор. Я не читаю книг, не умею говорить громкие слова. Я не способен схватывать сложные вещи на лету. Но что такое порядочность, справедливость — это я знаю! Что несправедливо, постыдно, грешно — это я понимаю! Когда молодой человек привозит своей матери одежду женщины, которую он изнасиловал, — я понимаю, что он заражен гнилью. Если для девушки родить ребенка — все равно что испечь хлеб в печи, — я понимаю, что это такое! — Задохнувшись, он умолк.

— Вилли…

— И еще одно я твердо знаю, — резко перебил он. — Я не стану жить с этой гнилью! Не стану! Ни одной минуты. Меня она не коснется. Слышишь, Берта? Меня она не коснется. Я не могу жить так. Я порядочный человек.

Берта глядела на него, поняв его по-своему и страшно испугавшись. Все ее страхи выразились в единственном скорбном вопросе:

— Что ты собираешься делать?

Вилли не ответил.

— Ты хочешь меня бросить, да?

Он поднял на нее удивленный взгляд. Этот вопрос на мгновение сбил его с толку.

— Бросить тебя? Ты с ума сошла.

— Нет, ты меня бросишь! — истерически закричала Берта. — Я вижу по твоему лицу. У тебя сейчас такое лицо, как в ту ночь, когда ты впервые вошел в мой дом. И я уже не раз сегодня это вижу.

— Берта, милая, — горячо заговорил он. — Ты просто сошла с ума. — Он схватил ее руки, стал целовать их. — Как же я тебя брошу? Я ведь не могу жить без тебя.

— Нет, ты что-то задумал, — все так же испуганно продолжала Берта. — Я вижу, ты что-то хочешь сделать. Я знаю.

— Да, — пробормотал Вилли. Он снова стал целовать ее руки, потом прижал их к своему лицу. — Ты должна понять, — зашептал он, словно боясь сказать это вслух. — Мой сын, Рихард… Все время, когда я рассказывал тебе о Руди, я думал о Рихарде. Словно… не знаю, как сказать… как будто… то, что случилось с Рихардом и Кетэ, повторилось опять. Словно то, что было с Рихардом, теперь случилось с Руди… Будто это одно и то же.

— Вилли, о чем ты говоришь? — в смятении спросила Берта. — Твоя жена убита во время бомбежки…

— Я знаю, — перебил он. — Но это то же самое. А я… я хочу уйти с этой фермы! — вдруг крикнул он.

— Уйти? Уйти отсюда, с моей фермы?

— Вместе с тобой, Берта. Уйдем вместе. Поселимся где-нибудь в другом месте.

— Бросить мою ферму?

— Мы найдем другую. Это его ферма. Я не хочу работать на его ферме.

— Боже мой, Вилли! — воскликнула Берта. Мысли ее лихорадочно заметались, стараясь уцепиться за какой-нибудь веский довод. — Ну хорошо, ты не хочешь жить с Руди. Но ведь Руди нет.

— Это его ферма. Я не…

— Ах, господи, давай говорить начистоту, — перебила Берта. — Ведь кто знает, вернется Руди или нет, а пока зачем нам уходить отсюда? Ты думаешь, фермы валяются на дороге, как камни, — нагнулся и подобрал?

— Ты не понимаешь, — пробормотал он.

— Я понимаю больше, чем тебе кажется. Это гниль — думаешь, я слепая? Но у тебя в голове все перепуталось, Вилли. Если бы Руди был здесь, тогда другое дело. Но ты припутал сюда свою погибшую жену, погибшего сына…

Вилли закрыл лицо руками.

— Господи, боже мой, я уже не знаю, что и думать. Не знаю даже, что я за человек.

— Милый мой, дорогой! — закричала Берта. — Ты самый хороший, самый честный человек — вот кто ты. Клянусь тебе, мы с тобой будем счастливы. Возьмем да пошлем всех к черту, а сами… — Она остановилась, не решаясь произнести ту ложь, что пришла ей в голову, потом медленно сказала: — А у нас родится ребенок, и мы будем счастливы. — Не слова, сказанные ею, а скорее ее тон заставил Вилли взглянуть на нее. — Да, — мягко подтвердила она. — Я ношу твоего ребенка, Вилли. Я хотела сказать тебе сегодня ночью. Теперь ты сам видишь, мы не можем уйти с фермы, пока не родится ребенок, правда ведь? Куда мы пойдем?