Крест и стрела

— Ребенок, Берта? Наш ребенок? — прошептал Вилли.

— Да, милый, — солгала она.

— О! — произнес он. — О!

Вилли молча смотрел ей в лицо. Немного погодя она протянула ему руку.

— Теперь ты возьмешь мою руку, Вилли? Я ведь не выпустила твоей, хотя то, что ты говорил, было ужасно. Возьми же теперь мою руку, Вилли, и скажи, что мы останемся здесь, на ферме, вдвоем.

Вилли медленно взял ее руку, крепко сжал, потом притянул Берту к себе. Она целовала его лицо, его горячий лоб, чувствуя, что сердце ее разрывается от нежности к этому доброму, честному человеку с раненой душой. Он молча прижал ее к себе.

— Ах, Вилли, — сказала она, — милый мой, любовь моя.

Он ничего не ответил, прижимая ее к себе еще крепче.

— Дорогой, — сказала она, — выйди во двор на минутку. Эти вещи, что привез мне Руди, когда ты вернешься… их уже не будет. Я сожгу их, и больше не будем вспоминать об этом. И вернись ко мне со спокойной душой, милый. Я буду ждать тебя в спальне. Ты ляжешь со мной, обнимешь и назовешь своей женой. Ну, иди, милый, побудь во дворе, пока я тебя не кликну.

Он страстно поцеловал ее, погладил пальцами по лицу, потом вышел за дверь.

Берта кинулась в спальню и сбросила с себя халат. Морщась от какой-то тайной душевной боли, она стащила через голову розовую ночную рубашку. «Мой родной сын! — думала она, швырнув рубашку на пол. — Какие звери эти мужчины!»

Она снова накинула халат и вытащила из комода вторую рубашку, потом подбежала к шкафу и сорвала с вешалки мягкий темно-красный свитер. И, наконец, по пути в кухню схватила флакончик духов, который еще час назад казался ей такой драгоценностью.

Она открыла печную дверцу, сунула в темное отверстие скомканную газету и подожгла. Со злобой она смотрела, как вспыхнула газета. Розовая ночная рубашка полетела в огонь. Шелк мгновенно запылал, и ей почудилось, будто она видит в огне лицо Руди. Она торопливо бросила сверху вторую рубашку и вскрикнула, глядя, как яркий огонь лижет блестящую материю. Берта хотела было бросить в печь и свитер, но вдруг остановилась, ее вытянутая рука, державшая свитер, застыла в воздухе. «Да ведь это же глупо! — кричал ей внутренний голос. — Тряпки — это только тряпки. Свитер — ведь только свитер. Что дурного может быть в свитере? Что я делаю! Жечь такие прекрасные вещи просто безумие!»

На секунду у нее закружилась голова. Что скажет Вилли?.. Рассудок быстро подсказал ответ: Вилли ничего не узнает. Она припрячет свитер подальше, а после как-нибудь раздобудет краски. Стоит только перекрасить свитер, и что получится? Другой свитер. Она что-нибудь выдумает — скажет, например, что свитер прислала двоюродная сестра. Месяцев через шесть, когда начнутся морозы, теплый свитер ей будет необходим, Вилли уже обо всем забудет. Что бы Руди ни натворил, теперь уже ничего не поправишь. Конечно, это возмутительно, но почему ее должна мучить совесть из-за какого-то свитера? Это ребячество. Ночные рубашки теперь пропали, но потеря не велика. Это просто безделушки, которые наверняка разлезлись бы после второй стирки. Но уничтожать такой прекрасный свитер или духи — это чистое безумие.

Берта закрыла печную дверцу. Побежав в спальню, она аккуратно сложила свитер и спрятала его в ящик комода под стопку других вещей. Флакончик духов она засунула в другой ящик и быстро вернулась в кухню. Она с удовлетворением заметила, что пахнет горелой материей: Вилли не разберет, в чем дело. Неслышно ступая, она подошла к входной двери. Вилли стоял у калитки спиной к дому, опустив голову.

— Милый, — окликнула она. Вилли медленно обернулся. — Иди, милый! — Берта бегом вернулась в спальню.

Вилли вошел в кухню, ноздри его дернулись от запаха гари. В щели печной дверцы виднелись перебегающие по золе последние искорки. Он вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

Берта лежала обнаженная, с нежной трепещущей улыбкой на губах. Вилли присел на кровать, пальцы его комкали простыню.

— Берта, любимая, — тихо сказал он, — спасибо тебе… за то, что ты сожгла эти тряпки.

— Молчи, — сказала Берта. — Все забыто. Я это сделала не только ради тебя, но и ради себя, Вилли.

— Да, — неуверенно произнес он. — Я знаю. Вот почему я… я люблю тебя, Берта.

Она прижалась губами к его руке.

— Ты больше не хочешь уйти от меня, Вилли?

— Нет. Как ты могла так подумать?

— Я так испугалась…

— Но после войны…

— Молчи, — сказала она. — Потом поговорим. Сейчас ты ляжешь со мной, Вилли. Обними меня.

— Прошу тебя, — сказал Вилли почти робко, — после войны, когда Руди вернется домой, я хочу… мы уедем с фермы, Берта. Клянусь, милая, я найду тебе другую ферму. А, может быть, даже… может, мы уедем в другую страну. Тут у меня было слишком много горя. Иной раз мне просто трудно тут дышать. Я еще не так стар, я могу заработать на жизнь где угодно.

— Молчи, — перебила Берта. — Мы еще успеем поговорить.

— Но я хочу знать сейчас. Ты поедешь со мной?

— Да, — прошептала она. — Пока ты будешь называть меня женой, я всегда буду там, где ты.

— Спасибо, — пробормотал он. — Спасибо тебе, Берта. Бог тебя благословит.

— Милый, — зашептала она, — брось ты об этом думать. Положи сюда голову, вот сюда, где наш ребенок.

Медленно, с пылающим лицом она притянула к себе его голову.

— Мы вырастим его таким, как ты, — сказала она. — Мы сделаем из него хорошего, честного человека, да, Вилли? Да, мой хороший, любимый Вилли?

Она крепко прижала его голову к своему мягкому теплому животу.

Глава двенадцатая

1

В понедельник, как обычно, ровно в полдень гудок возвестил о перерыве на обед. В кузнечном цехе выключили ток. Вилли с минуту постоял, устало моргая глазами и еще чувствуя всем телом ритмические удары уже остановившегося парового молота. Потом он положил щипцы, тщательно вытер лицо и грудь вынутой из кармана тряпкой и торопливо пошел к шкафчику за своей курткой. Столовая была довольно далеко, а через тридцать минут он должен был вернуться на место.

Все шло, как обычно. Вилли работал точно так же, как и каждый день в течение семи месяцев. И если бы спросить о нем мастера Гартвига или Хойзелера, работавшего у штамповального станка неподалеку от Вилли, они ответили бы: «Вилли? Да он такой же, как всегда. Он при молоте, а молот при нем. Сколько работает молот, столько и Вилли. Молодец парень, он и сам словно из железа».

Но на душе у Вилли было совсем не так, как обычно. Мысли о Руди не давали ему покоя, словно он сам был соучастником его гнусных похождений. Что бы ни говорила Берта, а Руди невольно напомнил ему о Рихарде и сынишке Рихарда, о Карле и Артуре Шауэре. Прежде это были бессвязные, хотя и мучительные воспоминания; Руди заставил Вилли почувствовать в них какую-то общность, и теперь они казались ему разрозненными кусочками мозаики, которые, как в детской игре, надо подобрать один к другому, чтобы получилась картинка.

Не так-то легко начать думать всерьез. Не так-то просто найти смысл и закономерность в том, в чем он никогда не видел ни особого смысла, ни закономерности. Теперь он знал, что его страна, его народ заражены тем, что он определил для себя, как гниль, но откуда она возникла, чьей рукой был отравлен чистый колодец, он еще не понимал. Конечно, можно все валить на национал-социалистскую партию. Но это объяснение казалось ему чересчур простым; ведь и сам он много лет жил под властью этой партии. Нет, такой ответ не помогал ему проникнуть в глубь всего происходящего и не объяснял его тревожного смятения. Знать бы теперь, какие сдвиги свершались в те дни, когда он, беспечно посвистывая, шел по жизни, как лунатик, и жил только настоящей минутой. Вспомнить бы, что говорил ему Карл в 1931 году и что было написано в листовке, которую кто-то сунул ему в руки на другой день после пожара в рейхстаге… или сложить и вычесть все те бесчисленные мелкие события, которые, наверное, породили эту гниль…