Крест и стрела

Поляк молчал. Он пристально разглядывал Вилли через косые планки окошка.

— Ну? Что же ты молчишь? Ты говоришь по-немецки, с моим удостоверением ты можешь убежать.

— Бежать запрещено, — тупо сказал Биронский.

— Конечно, запрещено. Но здесь они будут обращаться с тобой, как с собакой, пока не загонят тебя в гроб, а с моим удостоверением ты можешь убежать. Что ты теряешь?

— Меня поймают, — тупо сказал Биронский, — и будут бить. — Глаза его внезапно оживились и лихорадочно заблестели. — А для чего вы это затеяли? Хотите, чтобы мне было еще хуже? Конечно, вы принесете мне яйца, а потом меня изобьют за воровство. Уходите. Я вам ничего плохого не сделал.

— Да нет же. Послушай, я только хочу тебе помочь. Почему ты мне не доверяешь? — умоляюще сказал Вилли. — Разве ты не понимаешь, что это опасно и для меня тоже? Почему ты мне не веришь?

Пленный открыл рот, но не издал ни звука. Потом хрипло и злобно крикнул:

— Верить вам? Верить немцу? Немцу? — и сразу задохнулся, будто что-то его душило. — Что я говорю! Я не то хотел сказать. Я верю вам. Я верю вам, хозяин. Конечно. Только уходите.

Он исчез в темноте, и оттуда донесся его тоскливый, умоляющий голос:

— Уходите. Не впутывайте меня в беду, прошу вас, хозяин. И яиц мне не надо.

Вилли свалился с ведра, словно от удара. Он упал на колени, закрыл лицо руками и заплакал.

Книга третья ВИДЕНИЕ ЯКОБА ФРИША (Август 1942 года, от б до 11 часов утра)

Глава тринадцатая

1

6 часов утра.

В шесть часов утра, секунда в секунду, заводской гудок возвестил о рождении нового дня. По часам природы для восхода солнца было слишком рано, хотя его первые лучи уже слегка окрасили горизонт. Но людям давно уже было пора вставать. Поэтому гудок заливался долго и настойчиво, предупреждая всех на несколько километров вокруг, что уже шесть часов по военному немецкому времени, напоминая, что отечество на военном положении и что работа не ждет.

На койках в заводских бараках зашевелились люди. Они вздыхали, с трудом открывая опухшие, слипающиеся веки. Они ждали, чтобы в их онемевшие тела снова хлынули жизненные силы, и грустно вспоминали о других утрах — о блаженстве проснуться и встретить улыбку пышнотелой жены, добродушно рявкнуть на ребенка, вдохнуть ароматный запах настоящего кофе. Со стоном и невнятными проклятиями они садились на койках, кашляли, сплевывали накопившуюся за ночь мокроту, автоматически подчиняясь ритму дня, который они проживут так же автоматически, как вчерашний день, и так же автоматически, как завтрашний. Сон был частной собственностью человека — больше почти ничего не принадлежало ему в этой новой жизни. «Ничего не поделаешь — война», — говорили они, каждый со своей особой интонацией. Но все с одинаковым трудом натягивали на себя пропитанные застарелым запахом пота спецовки и спешили в умывальни, в уборные, в столовку. Ничего не поделаешь — война. И машины ждут.

На заводе рабочие ночной смены при звуке гудка вздрагивали и начинали работать с удвоенной энергией. Через полчаса будет еда, сигарета, сон. Еда будет скудной, табак — плохим, сон — тяжелым и беспокойным. Это была война, но и войны рано или поздно приходят к концу. «А тем временем, — говорили цеховые мастера и кольберги, политические деятели и финансовые магнаты вроде фон Бильдеринга, — тем временем нажимай, берегись брака, выдавай побольше продукции. Иначе мы проиграем войну, и эти тяжкие времена ты будешь вспоминать, как веселый пикник. Тут мы все должны быть заодно, что бы ни случилось. Так старайся же, если ты, рабочий, хочешь остаться свободным, старайся, если ты любишь свою семью, если хочешь когда-нибудь получить свои неприкосновенные сбережения. Старайся, потому что над тобой занесен советский сапог…»

Коровы на окружающих фермах, заслышав пронзительный вой гудка, беспокойно топтались в хлеву. Уже семь месяцев они ежедневно слышали этот звук и все-таки нервничали. Берта Линг, сжимая коровьи соски, увидела, что беспрерывная струйка теплого молока вдруг иссякла. Обычно она смеялась над этим, но сейчас прислонилась головой к коровьему животу и подумала: «Хоть бы умереть». Она глядела на ведро, наполовину наполненное пенистым молоком, и думала о Вилли, лежащем на больничной койке.

— И так мало дней прошло с тех пор, как приезжал Руди и мы хотели пожениться, — прошептала она. Ей вдруг представилась голова на плахе, взмах и удар топора, и она охнула — О господи! Что же я наделала?.. — Но гудок умолк, и Берта снова принялась доить корову. Нужно сдавать поставки, и тут уж не жди никаких поблажек.

А в бараке Веглера Фриц Келлер, руководитель ячейки, застегнул засаленную куртку, затянул брючный пояс на обвислом животе и вяло сказал:

— Ну, ребята, пора тыловым солдатам идти выполнять свой долг.

Фразу эту выдумал сам Келлер и когда-то очень гордился ею. Так и должен был политический руководитель напутствовать своих товарищей в начале рабочего дня. И он изобретал самые разнообразные оттенки, чтобы слова эти звучали как можно жизнерадостнее. Но сегодня утром он произнес эту фразу тоном бальзамировщика, объявляющего родным покойника: «Друзья, труп готов», и через секунду он пробормотал:

— Нет, с моим дрянным сердцем я не выдержу еще такую ночь. Будь проклят этот Веглер, вот что я скажу!

А молодой Пельц, крепко сжав губы, бросил взгляд на пустую койку Вилли и вполголоса произнес:

— Я все-таки не могу поверить. Вилли — предатель!

Старый Руфке, расчесывая свою пышную седую шевелюру, блеснул глазами и весело сказал:

— Напоминаю, что нам приказано не болтать об этом. Однако…

— Не все ли равно, — перебил Хойзелер. — Мы-то знаем. Просто не нужно говорить остальным.

— Однако, — продолжал старый Руфке, — скажу вам, что в этом Веглере всегда было что-то подозрительное. Ничего такого я за ним не замечал, но нюхом чуял в нем подозрительный душок.

— Комиссар гестапо Руфке! — фыркнул Хойзелер. Он испортил воздух. — Понюхай вот это, нюхальщик.

— Во всяком случае, — сказал Келлер, направляясь к двери, — он получит по заслугам, не беспокойтесь. Пошли, ребята. Пора тыловым солдатам идти выполнять свой долг.

Так наступил день на заводе. Медленно светлеющее небо смотрело вниз на этот лес, изрыгающий танки, с безмятежным равнодушием созерцало камуфляжные сетки, фальшивые деревья, нарисованные луга и кустарник, сделанный из проволоки и тряпок. И ему было все равно. Это небо видело много жестокостей и увидит еще немало. Ему не было дела до людей, до их добра и до их зла.

2

6 часов 5 минут утра.

В одной из комнат административного корпуса, занимаемой сейчас комиссаром гестапо Кером, у телефона стоял Баумер. Он слушал доктора Цодера, что-то доказывавшего ему на другом конце провода. Его пальцы выбивали на столе нервную дробь. За столом сидел комиссар с чашкой чуть теплого ячменного кофе в руках. Его красивые глаза опухли и слегка покраснели, но поросячья физиономия была по-прежнему спокойной, солидной и безмятежной, — иначе говоря, он держал себя как истый блюститель интересов государства. Кер читал и перечитывал какую-то страничку своей черной записной книжки.

Эта спокойная сосредоточенность была сущим притворством— с таким же видом он мог читать биржевую сводку. Сведения, которыми он располагал, были крайне неутешительны. Он раздраженно подумал, что сейчас знает о деле Веглера не больше, чем пять часов назад. Кер любил повторять своим коллегам: «Есть некий артистизм в том, чтобы составлять из отдельных нитей стройную систему и сочетать логику с философией и психологией в целях выявления правды. Это работа правильная и четкая, она заставляет жизнь идти по намеченному курсу, не сбиваясь в сторону». Но полицейский инспектор оправдывал свое кредо только в тех случаях, когда добивался успехов. Саботаж среди его рабочих доставлял Керу не больше удовольствия, чем священнику — пьянство и буйный разгул среди его паствы. И дело было не в самолюбии и не в тревоге за свое положение. Репутация его была настолько прочной, что не могла пострадать от случайной неудачи. Если перспектива докладывать начальству о неудаче смущала его, так только потому, что он идеализировал свою профессию. «Врач государства», как он иногда с удовольствием думал о себе, не может допустить существование преступного гнойника в государственном организме. И поэтому, несмотря на растерянность и гнетущую усталость, он продолжал изучать свои заметки и рыться в кипе папок с личными делами на столе… и повторять себе каждый раз, когда его энергия иссякала: «Встряхнись, дружище, где-то тут ключ ко всему. Твой моральный долг найти его».