Крестная мать

Таксист терпеливо ждал у ворот.

— Нету? — спросил заинтересованно, близко к сердцу принимая беду симпатичной, красивой даже женщины, хотя мог и не спрашивать — по лицу пассажирки все было видно. Мужа она здесь тоже не нашла.

Татьяна помотала головой, не в состоянии что-либо объяснить, с трудом сдерживая слезы.

Таксист вздохнул, запустил мотор.

— Домой? Или в милицию поедем?

— Домой отвезите. Может, он уже вернулся… Я записку там оставила, на холодильнике, — в сердце ее жила маленькая надежда. — Да и документов у меня с собой нет никаких, а в милиции паспорта будут спрашивать, фотографии. — Татьяна вдруг с ужасом прислушалась к тому, что она говорит. Бог ты мой! Алексея надо разыскивать по фотографиям!!

— Да что же это такое?! — не выдержала, зарыдала она. — За что такое наказание? Только ведь Ванечку похоронили-и, теперь Леша куда-то делся. Гос-поди-и…

— Ты погоди, не реви, — урезонил ее таксист. — Может, и правда, приедешь, а он дома, голубок. У нас, у шоферов, чего только не случается. Техника же! Я, вон, дал сыну свой «Москвич» прокатиться. Они с дружком двух девок в кабину и — в лес. Куда еще? А мотор у них заглох, не заводится. С карбюратором там не в порядке было, жиклер засорился. Знающему — раз плюнуть неисправность отыскать. Продул и поехал. А пацаны что могут?.. Короче, мы с матерью вроде тебя с ума сходим: где Витя? Где машина? Тоже и в милицию звонили, и в морг… А он утром, часов уже в шесть, звонит: «Бать, ты извини, мы в машине ночевали на шоссе, возле Березовки». Вон аж куда их леший занес!.. Ну, до города их кто-то на буксире дотащил, а там я подъехал, завели.

Татьяна рассеянно слушала отзывчивого человека, инстинктивно ища в его речи и голосе хоть какую-то опору для себя, надежду. Может, и правда, у Алексея случилось нечто подобное с жиклером или с системой зажигания, и он позвонит ей через час-другой? Сейчас, вон, и шести еще нет, а она на ноги уже всех подняла, сама изнервничалась.

— Тачка-то хорошая у вас была? — спросил таксист по-отцовски заботливо, поворачивая на широкую магистральную улицу, намеренно не давая пассажирке сосредоточиваться на невеселых мыслях.

— Нет, старая уже, восьмидесятого, кажется, года выпуска, я точно не помню, — отвечала Татьяна. — Муж все время с ней возился, ремонтировал. То одно поломается, то другое. Кузов тоже подгнил.

— Ну, на такую не должны позариться, — стал рассуждать таксист. Он вел свою потрепанную «Волгу» бережно, старательно объезжал неровности на дороге.

— А вы думаете…

— Да что тут думать, милая, народ-то нынче разный, не знаешь, с какой стороны беда тебя ждет. С виду, вроде, и нормальный человек, а что у него на уме — кто знает?! Я в ночную смену без обушка теперь и не езжу, — сказал он просто.

Таксист подвез Татьяну к самому подъезду, взял деньги, сочувственно посмотрел на нее:

— Ну, подождать, что ли?

— Нет, езжайте, — она слабо махнула рукой. — Дома — так гора с плеч, а нет…

Пошатываясь от бессонной ночи, она пошла наверх, на второй этаж, остановилась у дверей, позвонила с бьющимся сердцем — вдруг Алексей откроет!

В районном отделении милиции ее встретили довольно сурово. Сидящий за зарешеченным окном-амбразурой капитан (или старший лейтенант, она так и не поняла, плохо было видно) втолковывал Татьяне:

— Заявления принимаем через три дня после исчезновения человека. Если бы нашли труп или, там, машину со следами разбоя, насилия… А так кого искать? Он катается где-нибудь, а вы уже в милицию прибежали. Вы хоть в гараже своем были?

— Была. Ни машины, ни мужа.

Капитан нахмурился.

— Это, конечно, хуже. Но, может, он на рыбалку двинул? Может, вы поссорились вчера вечером? Может, он к зазнобе… надо обо всем говорить.

— Нет! — перебила его Татьяна. — Ни на рыбалку он не поехал, ни к другой женщине. Никого у него не было. Уехал и пропал.

Капитан поглядел в окно, поздоровался с кем-то кивком головы, поудобнее уселся на стуле.

— Что ж, приходите в понедельник, к Сайкину. Он именно этими делами занимается. Напишите заявление, фотографии мужа принесите, желательно покрупнее, документы на машину.

— Они были у мужа.

— Ах, да! — Капитан в задумчивости поскреб мизинцем переносицу.

— Как же мне жить до понедельника, товарищ дежурный? — дрогнувшим голосом спросила Татьяна. — И почему вы сегодня не принимаете у меня заявление? Почему не хотите искать мужа? Может, он где-нибудь связанный лежит, может, раненый, без сознания?! Я его знаю, он ничего такого не мог выкинуть. И пропал вместе с машиной.

— Это вы так думаете, что ваш муж ничего такого не мог сотворить. А он взял да и выкинул! Может, не подумал, когда ехал, соблазнился чем. Взял да и подвез кого-нибудь тыщ за десять. А что? У нас тут, знаете, всякие случаи бывают. Повез людей и не довез. А порядок есть порядок. Почему это сегодня, в субботу, весь наш райотдел должен все дела бросать и вашего мужа искать? Ничего пока не ясно, мужа вашего всего несколько часов нет дома, со вчерашнего вечера, да? Ну вот. А вы, гражданка, нас уже за горло берете. У нас, вон, милиционера убили, сержанта Ротиенко. Шел парень со службы домой, вечером, поздно, да и не дошел. Два с половиной месяца уже ищем. Но был труп, то есть, налицо убийство. Понимаете, о чем я говорю?

Татьяна поняла, что дальше говорить с этим бюрократом в милицейской форме бесполезно. Она пошла восвояси из прокуренного, с затхлым воздухом помещения, плохо видя дорогу и встречных людей — слезы обиды и бессилия застилали глаза. Как же так: человек не вернулся домой, нет и машины, на которой он уехал, а у нее, жены этого человека, не берут даже заявление о розыске?! Она ведь убеждена, что с Алексеем случилась беда, и милиция должна поверить и тут же начать розыск! Может быть, ему в самом деле можно еще чем-то помочь!

Заявление гражданки Морозовой легло на стол оперуполномоченного лейтенанта милиции Павла Сайкина к обеду, в понедельник. Сайкин был молод, в уголовном розыске работал недавно, а в отделении по розыску пропавших без вести и вообще месяца три. Отделение — для их РОВД, может, и громко сказано, потому что розыском пропавших занимались два сотрудника, он, Сайкин, да младший лейтенант Крюков. Тот в данный момент бюллетенил, вывихнул на физ-подготовке ногу, так что Паше приходилось отдуваться за двоих. А дел, как назло, прибавилось: ушла из дома и не вернулась школьница, куда-то подевался военнослужащий, офицер, отец большого семейства, теперь вот Морозов…

Сама заявительница, Морозова, не ушла домой, ждала, когда ее заявление пройдет канцелярию, а потом напросилась на разговор с оперуполномоченным. Паша видел, что заплаканная, с воспаленными глазами женщина разочарована. Наверное, она хотела, чтобы ее дело попало в крепкие, опытные руки какого-нибудь знаменитого сыщика, а увидела вчерашнего студента, он еще и ромбик университетский на пиджаке носил, не успел налюбоваться.

Сайкин предложил Татьяне сесть, напустил на худое мальчишеское лицо строгость и значительность, принялся заново изучать заявление, а Татьяна жалостливо смотрела на его худую шею, думала, что этот оперуполномоченный чуть старше ее Ванечки и проку от него, видно, не будет. Что он может, этот мальчик? У него и власти-то никакой нет. Алексей — дисциплинированный человек, и если уж он домой не вернулся, то стряслось что-то ужасное, и тут бы, в самом деле, поручить расследование какому-то зубру, а с паренька какой спрос?