Крестная мать
Шрифт:
— Ты все сказал, молодец. Что тут добавишь? Выпьем! — Феликс стал чокаться с девочками. — У тебя, Антон, талант оратора, ты хорошо умеешь говорить, я и не подозревал.
— Да, Антон Михайлович у нас ора-а-атор, — одобрительно загудела со своего места Анна Никитична. — Он и в театре хорошо говорит, его у нас любят. Давайте, девочки, выпьем за наших спонсоров.
Все выпили, стали закусывать, разговоры за столом на некоторое время стихли. Городецкий ел вяло, не очень проголодался, исподтишка наблюдал за Марийкой, пододвигал ей блюда. Девушка торопливо и по-прежнему смущенно говорила: «Спасибо, спасибо! Я достану, сама возьму, не беспокойтесь!.. Ой, ну зачем вы, Антон Михайлович, я все это не осилю». Но он хорошо видел, что ей хотелось попробовать и того, и сего,
— Ешь, детонька, чего ты клюешь, как воробей? — вполголоса сказала Анна Никитична Марийке. И положила ей на тарелку румяную поджаристую ножку курицы, потом два солидных куска мяса, салат и целую гору зелени.
Марийка ахнула, замахала руками:
— Да разве можно все это съесть, Анна Никитична?!
— Не только можно, но и нужно, — с каким-то особым смыслом отвечала та, и все дружно ее поддержали. Марийка оказалась в центре внимания и настойчивой всеобщей заботы. Довольно быстро ее не только плотно накормили, но и крепко, всерьез, напоили.
…Пришла она в себя среди ночи, в груде голых переплетенных тел — мужских и женских. У самого ее лица колыхался чей-то волосатый тугой живот, чья-то нога лежала поперек ее груди, ее руку тянули к вялым мужским гениталиям, а пах жгла нестерпимо-резкая боль.
Марийка попыталась поднять голову, понять, что с ней и где она находится, но ее снова силой уложили на пол, на пушистый ковер, влили в рот коньяка.
— Кайфуй, девочка, кайфуй, — сказал знакомый мужской голос, но она никак не могла вспомнить, кому именно из мужчин этот голос принадлежал — Антону Михайловичу или тому, второму, Феликсу…
— Какая она теперь девочка! — смачно хихикнула хозяйка; ее-то сиплый голос Марийка узнала сразу и ужаснулась — неужели и Анна Никитична здесь, с ними?!
Да, хозяйка дома была рядом с нею, это ее рыхлая тяжелая нога лежала поперек груди Марийки, это ее широченный зад белел на ковре в полумраке, какой создавал дохлый, намеренно задвинутый в угол светильник.
Анна Никитична встала на четвереньки; тряся отвислыми кошелями грудей, поползла на край ковра, к низкому, уставленному вином и закусками столику. Полулежа, налила себе чего-то в фужер, выпила. Захохотала трубно, торжествующе:
— Последнюю девку в Придонске невинности лишили. Ай да спонсоры! Ай да молодцы!
Марийка в отчаянии стала оглядывать себя, провела рукою по ногам — они были в крови. Она вскочила, закричала так, что и у самой мороз по коже пошел.
— Сволочи! Сволочи! Что вы сделали?! Кто это сделал? Я вас спрашиваю, мерзавцы!
— Ну… мы все тут были… чего орешь? — Яна с трудом приподняла от ковра голову, заулыбалась незнакомо, дико. — Подумаешь, невинности лишили. Дефлорацию провели. Ха-ха-ха… Ты и сама этого хотела, забыла, что ли? И потом: знала, куда шла, не маленькая. А теперь строит из себя… Фу!
Городецкий обнял Марийку за плечи, притянул к себе.
— Успокойся, мышка, чего ты вскочила? Какие-то вопросы глупые задаешь. Кто теперь чего определит? И какие к нам претензии? Все тут делалось по согласию, все свидетели… На-ка, выпей еще да ложись… Ну!
Он увлек Марийку на ковер, голый, пузатый, совал ей, рыдающей взахлеб, рюмку с коньяком, а она, мотая головой, отбивалась как могла, все вырывалась из его цепких волосатых рук. Потом, откуда-то из темноты, появился Феликс, стал целовать ей грудь, успокаивать. Катя тряпкой вытирала ей ноги, говорила скороговоркой: «Ничего, Марийка, ничего, не ты первая… ничего!» Подползла с болтающимися своими грудями хозяйка, навалилась на Городецкого, взялась мастурбировать его, обессилевшего, мерзко пьяного, но он пихнул ее коленом так, что Анна Никитична, как колобок, откатилась в сторону, перевернувшись с боку на бок раза три.
— Вы же изнасиловали меня, сволочи! — рыдала Марийка. — Я же вас всех в тюрьму посажу!
— Всех-то за что, дура! — закричала из полумрака зала хозяйка. — Я тебя, что ли, трахала? Мужиков, вон, двое, с них и спрашивай!
— Ага, вали на серого! —
психанул Дерикот. — Сама все устроила, девчонок позвала…— Марийка, подружка моя дорогая, успокойся. Я тебе все объясню. Только не сегодня, завтра, ладно? — Катя трещала у нее над ухом как пишущая машинка. — Сегодня ничего нельзя делать, пойми! Сегодня мы все, как свиньи, пьяные. Поняла? И ты тоже пьяная. Опомнись!
— Пустите меня! — Марийка вырывалась из чьих-то сильных рук, обхвативших ее со спины. — Я сейчас же пойду в милицию. Заявлю!
Яна — великолепно сложенная, белая, бесстыдно прекрасная в своей наготе — стала над лежащей навзничь Марийкой, придавила ее горло ногой.
— Задушу ее, стерву, раз так! — свирепо сказала она. — Хозяйка, тащи веревку. Сама задушу и сама за все отвечу. Она опозорить нас на весь город хочет. Театр опозорит! Веревку мне, живо!
— Щас, Яночка, щас! — Анна Никитична, виляя голым пышным задом, засуетилась, задвигала какие-то ящики в сверкающей полировкой «стенке». Наконец нашла то, что искала — длинную бельевую веревку, подала Яне.
— Да вы с ума сошли! — Феликс стал вырывать из рук Яны веревку. — Нас всех расстреляют! Групповое убийство! Сто вторая статья, при отягчающих обстоятельствах! С изнасилованием! И тоже групповым! Дуры безмозглые! Нас всех ждет расстрел!
Все эти голые пьяные люди на мгновение протрезвели. С ужасом смотрели друг на друга, на лежащую на ковре и всхлипывающую Марийку.
— Да, группешник тут был, — согласилась Яна и убрала ногу с горла Марийки. — Только это другая статья, я не помню, какая, я не юрист. Я — артистка! Артистка! — вдруг завопила она на весь дом. — Или была ею, я не знаю. Я теперь преступница, свинья! Я помогала насиловать свою подружку! Тварь! Какая же я тварь!
Она рухнула на ковер, стала неистово целовать Марийку.
— Прости, Марийка! Прости! Это все я, я подстроила. И зазвала тебя сюда, и под мужиков подложила. А эта старая жаба мне помогала. Ползаешь тут, коряга, жопой своей толстой сверкаешь!
— Цыц! Дура! — Анна Никитична замахнулась на Яну веревкой, хлестнула ее по голой спине. — Маруська сама под… — Она мгновенно прикусила язык. — Под кого-то легла, меня и в зале-то не было. Я кушаться пошла, а это вы, бесстыжие, меня сюда зачем-то позвали! А теперь ишь как запела!.. Антон Михайлович, ты тут у нас самый старший, чего молчишь? Видишь, как эти сикуши дело-то поворачивают? Пили-жрали в три горла, на дурничку, а теперь грозят — тюрьма, милиция! Тьфу, паскудницы!
Городецкий, пошатываясь, поднялся; прикрыл пятерней грех, отвернулся. Уронил глухо, в пол:
— Свяжите Полозову. Пусть спит. Утром разберемся, кто кого трахал.
Вырывающуюся Марийку отнесли наверх, в одну из спален, крепко привязали к широкой деревянной кровати. Катя что-то шептала ей на ухо — ласковое, успокаивающее, и Марийка, побуянив, поорав, скоро как в яму, провалилась в нервный, пьяный сон.
Глава десятая
В который уже раз Глухов, начальник заводского СКВ (специального конструкторского бюро), где Татьяна много лет проработала ведущим инженером, завел речь о сокращении штатов. Винить в этом Глухова язык не поворачивался — сокращение не было его прихотью. Завод много лет выпускал военную продукцию: в годы Великой Отечественной войны — знаменитые «катюши», потом целое семейство многоствольных и одноствольных минометов, всевозможные ПТУРСы[5], «Грады», несколько наименований гранатометов. Все это время завод процветал в экономическом отношении, коллектив жил безбедно, и с уверенностью в своем завтрашнем дне. Но в последние годы заводская экономика захромала на все четыре колеса. Военные заказы значительно сократились, упал общий объем производства, появились «лишние» инженеры и рабочие. Начальство судорожно искало выход из создавшегося положения, но ничего, разумнее сокращения штатов, не придумало. На заводе впервые за много лет заговорили о безработице. Дохнуло от этого слова ледяным холодом, реальность остаться не у дел ощутил каждый работник Придонского «Механического завода № 6».