Крестьянский сын
Шрифт:
— А сейчас до того дошёл, что отпевает, не дожидаясь, пока приговорённых казнят, — рассказывал Гомозов. — Недавно было в Овражках: каратели выгнали несколько человек за село расстреливать. Приказали людям под наведёнными дулами копать яму себе для могилы. В это время поп «отец» Евстигней давай читать отходную! Один из приговорённых крикнул: «Что же ты, батюшка, делаешь, ведь мы ещё живые!» А поп ему: «Чего время тянуть, всё равно там будете». Жители всех окрестных сёл ненавидят этого карателя в рясе. Ему бы давно и конец пришёл, но люди боятся: каратели из отряда поручика Граева чуть не каждый день пьянствуют у него вместе со своим командиром. С этим «доблестным офицером» Масленников делит имущество казнённых. Постепенно такую силу взял, что теперь не поймёшь, кто у них главнее: Граев этот во всём его слушается…
— Прекрасно! — сказала Мурашова.
Гомозов с улыбкой отметил про себя вдруг мелькнувшую учительскую интонацию. Он в бытность председателем Совета заходил иногда к ней на уроки. Обычно она так выражала удовлетворение хорошим ответом.
— Прекрасно! Очень важно, что жители Поречного почувствуют облегчение, когда вы ликвидируете этот белый очаг. Такой пример активной борьбы сильнее всякой агитации. Только один совет, — добавила она тихо, — будьте, пожалуйста, осмотрительней… Вернее, расчётливей, что ли… Драться с вооружёнными карателями, которые могут оказаться в доме попа, — дело особенно опасное. А вы, партизанский командир, совсем не умеете себя беречь… Из ленинского лозунга «Победа или смерть» оставим для себя первое — победа, а смерть пусть врагам достаётся, верно? — пошутила она.
— Спасибо за душевность, Анна Васильевна, — так же тихо ответил Гомозов. Подумал с нежностью и болью: «Как же ты, товарищ, ходишь одна по дорогам и сёлам? В любую минуту могут узнать враги, и тогда — страшно представить, что сделают. Но ведь ходишь, не боишься…» Вслух, однако, больше ничего не сказал, постеснялся.
Кроме встречи с Гомозовым, у Мурашовой было в Поречном ещё одно дело. По заданию укома она в крупных сёлах создавала опорные группы для подпольной работы. Важно было найти одного-двух абсолютно надёжных людей. А уж они подберут себе товарищей, которые и знать о ней, Мурашовой, не будут. Этого требовала конспирация. Посоветовалась с Гомозовым о Байкове Егоре Михайловиче, хозяине дома. Человек более чем надёжный. Кремень. Но только следует ли ему быть руководителем группы? Пусть лучше о нём никто, кроме разве ещё одного человека в селе, не знает.
Гомозов согласился. Вторым он предложил Корченко Карпа Семёновича, регента церковного хора.
— За него могу тоже поручиться. Кстати, кое-какие сведения о Масленникове, попе, хочу у него спросить.
— Давайте заодно. Сейчас же и пойдём.
— Зачем ходить? А связные-разведчики у нас на что? — и, подмигнув лукавым жёлтым глазом, Гомозов распахнул дверь на лестницу.
Костя, который сидел, уронив голову в колени, тотчас вскочил.
— Вон оно что… Значит, мы с тобой вместе, Костя? — дружески улыбнулась ему бывшая его учительница. — Так. И отметки вместе будем получать…
— Вот что, сынок, — сказал Гомозов, — сбегай к Корченкам да вызови сюда Карпо Семёновича. Только на всю улицу не шуми. Крадчи в окошко стукни, понял? Ну, сам знаешь. Скажи, пусть живёхонько здесь будет, ждём, мол.
Толпятся люди возле церкви и дома священника. Гомонит молодёжь. Тянут головы любопытствующие бабы. Тут и Костя со своей гармошкой. На нём новая шапка, аккуратный зипунчик перехвачен пёстро вытканной опояской: не куда-нибудь, на свадьбу пришёл.
Только что окончилось венчание. Костя видел, как из церкви валил народ, как вышли бывшие жених с невестой, а теперь — муж с женой, «молодые». Лизка в подвенечном наряде почему-то кажется старше и от этого ещё больше похожа на мать, чем всегда. Лицо у неё как будто испуганное. Надо лбом беспомощно дрожат белые шарики восковых цветочков. Только накрахмаленная фата за спиной от макушки до пят топорщится крылато и празднично.
В жениха Костя вглядывается особенно внимательно: надо запомнить карателя, чтоб, если придётся, узнать и ночью. Вот он какой. Высокий, гибкий, узко перетянутый в талии. Блестят лаковые сапоги на стройных пружинящих ногах, блестят погоны. На смуглом нежно овальном лице под высокими полукружьями тёмных бровей холодно светятся зеленоватые, с тёмными точками глаза. Оглядели как бы сверху всех вокруг, и маленький рот капризно сморщился, будто раскусил что-то очень кислое и только удерживается, чтобы не сплюнуть.
Костя вспоминает
того офицера, что замучил Колесова, — нет, не похож на него Граев! Тот краснорожий, страшный, а этот красивый. А если бы этому красивому попался сейчас дядя Пётр или Игнат Васильевич? Или сказали бы ему, кто выпустил партизан из холодной? Костя даже зажмурился от того, что представилось ему.Молодые сели в нарядный тарантас, запряжённый тройкой украшенных лентами коней, за ними ещё коробки, линейки, в которые уселись военные — много военных, отметил про себя Костя, — дочки из богатых семей Поречного и какие-то ещё чужие гости, и покатили… В дом невесты поехали от венца.
Косте смешно: Лизкин дом — вот он, у самой церковной ограды, даже крыши под одно, зелёной краской крашены. Могла бы войти из дверей в двери, не припыливши ног. Но, в толпе говорят, так захотел жених — чтоб был свадебный поезд, чтоб все видели, с каким форсом он женится. Наверное, проедутся теперь по всем улицам Поречного, а может, ещё куда закатятся, кто знает.
А оставшиеся ждут. Метут поповский двор длинными, широкими юбками женщины в крытых бархатом, атласом жакетах, в дорогих шалях — приезжие и местные гостьи. Собравшись кучками, разговаривают богатые мужики. По их подёрнутым туманцем глазам и налитым краснотой лицам видно — они ещё накануне хорошо поздравились и утром перед венчанием времени не теряли. «К вечеру вовсе накачаются», — думает про себя Костя, а сам внимательно примечает, сколько окон в доме выходит на улицу, сколько во двор, какой запор на калитке.
Он думает о той минуте, когда и хозяева, и гости, военные и мужики упьются до беспамятства. Когда предатель-поп, убийца-офицер и все их собутыльники обожрутся и упьются на свадебном пиру, настанет час расплаты. Не зря Костя незваный пришёл сюда с гармошкой. Не зря вертится среди народа со всей старательностью прячущий свои заплаты Гараська Самарцев. Партизанский командир поверил-таки Костиным уговорам и ручательствам, разрешил посвятить Гараську в кое-какие секреты.
И Костя и Гараська связные. Главный здесь от партизан — Карпо Семёнович Корченко. Он в последние дни был так угодлив, так усердно напоминал попадье, какие песни «приличествуют обряду, времени и месту» и какие особенно могут «умилить сердца, утомлённые бранным трудом», что матушка расчувствовалась, велела бедняку регенту прийти на свадьбу. Пусть выпьет рюмку-другую самогона за Лизочкино счастье, зато сколько от него с его песнями приятности будет… Теперь Карпо Семёнович вместе с другими гостями ждёт возвращения молодых, чтобы сесть за стол. Потом, когда окажется нужно, подаст знак ребятам — Косте и Гараське…
На поповском крыльце, прислонясь к притолоке двери, торчит какая-то тётка, держит хлеб-соль на расшитом полотенце. Когда вернётся свадебный поезд, это полотенце подхватит на руки попадья, станет благословлять молодых. А пока она, пошевеливая, будто пёрышками, длинными кистями накинутой на плечи шёлковой шали, в нетерпении прохаживается перед воротами.
Вышел по вольному воздуху прогуляться и сам отец Евстигней вместе с незнакомым Косте попом, который приезжал венчать. Переступая через колдобинку, отец Евстигней приподнял полы своей парадной рясы, и Костя с острым удивлением заметил на его ногах ярко-жёлтые кожаные ботинки на толстой подошве. Английские ботинки, какие носили белые офицеры. Раньше, бывало, он ходил в сапогах, как все мужики в Поречном…
К матушке подплыла мельничиха, жена старостиного брата Петра Борискина.
— Долго-то как катаются, матушка милая! — услышал Костя, — И так Лизочке короток покажется последний денёк в родительском дому. Вечером провожать будете или уж завтра?
Попадья, не отводя озабоченных глаз с дороги и не особенно задумываясь над смыслом своих слов, отвечала, что и завтра провожать не будут, что Лизочка пока вовсе никуда не поедет. Одной ей делать в мужниных палатах нечего. Молодому супругу завтра же надо на службу отбывать. По случаю свадьбы и отпуск могли бы дать, но он сам не захотел. Выходит ему сопровождать баржу с новобранцами от города Каменска до самого Ново-Николаевска. Торопятся сплавить их, пока Обь не стала. А ему лестно в Ново-Николаевске побывать. Дела у него там, да и начальства побольше, чем в Каменске. Кое-кого повидать надо. Может, и награда выпадет. Потом уж, как вернётся, так за женой и приедет.