Крестьянский сын

А парнишка, что первым услышал от не в меру болтливой попадьи об отправке баржи и потом немало постарался для успеха дела, был в это время далеко от обских берегов.

В Ползухе

Здесь всё казалось Косте необыкновенным. Так мягко светился зимний день и так вкусно пахло молодым снежком! На фоне свежей белизны, покрывшей всё вокруг, такими яркими и новыми казались цветастые шали женщин, ходивших между рядами всякого крестьянского товара. Радовали глаз блеск обливных гончарных горшков, мисок и латушек, медовая желтизна деревянных ложек, ковшей, ведёрок, бочек, пестрота расписных дуг. От тесно составленных саней, плетёных кошёвок на полозьях, от привязанных к ним аппетитно жующих лошадей остро несло на морозце душистым сеном и лошадиным навозом.

Здесь, в торговом селе Ползухе, небольшие базарчики бывали каждый четверг. Но два раза в год, по санному первопутку и перед весенней распутицей, сюда съезжались крестьяне из многих деревень и сёл. Всё, что здесь продавали, покупали, выменивали, Костя видел у себя дома в хозяйстве, у соседей. Но там эти предметы были привычны, не так новы, закопчены, а здесь блестели свежестью красок и поражали праздничностью.

А вот эта тётка что-то чудное продаёт. Не то ряса поповская у неё в руках, не то ещё что-то. Длинное такое, с шёлковым блеском, само розовое, а по нём нацеплены кружева, как на мамином подвенечном платье, что в сундуке лежит.

Подошли две нарядные молодицы в одинаковых плюшевых жакетках. Стали щупать, переворачивать с подкладки, примеряться, выйдет ли из этой штуки две кофты. Костя стоял, смотрел. Тётка сказала цену — три меры муки. Женщины ахнули и возмущённо переглянулись.

— Да ты, никак, очумела! За этакое — три меры! — набросилась на тётку та, что постарше.

— Ты не очумела, дура! — резким голосом отпарировала тётка. — Этот пеньюар носила сама графиня Рукницкая. Понимаешь ты? Ты бы за одно поглядение на такую вещь платить должна, а ей дорого! — Тётка сердито выдернула розовое из рук бойкой молодки.

— Мучки захотелось твоей графине, да? — Старшая наступала на тётку, нехорошо улыбаясь и показывая крепкие белые зубы. — Чего ж она дома-то не сидела в своём пень… пень… тьфу пропасть… сарафане? Испугались большевиков, к нам же спасаться прибежали да нас же лаете?

Костя оторопело смотрел то на молодиц, то на тётку, продающую рясу в кружевах с чудным названием.

Теперь он понял, что за люди попадались ему здесь на глаза, не похожие на местных крестьян, предлагающие на продажу или мену всякое барахло. Вот, значит, кто это: беженцы от большевиков.

Костя сплюнул и пошёл бродить дальше.

Снова привычное — кожи, хомуты, овчины, ложки. А вот стоит девчонка, видать, тоже беженка, не здешняя… Она стояла спиной к Косте. Он видел тоненькую, как хворостинка, фигурку, затянутую в весёлого голубого цвета пальтецо с небольшой беличьей опушкой. Девчонка чуть покачивалась на тонких каблуках высоко шнурованных ботинок — как только её ветер не сдует! Захотелось получше рассмотреть её, такую не похожую на всех. Подошёл ближе, заглянул в лицо и страшно удивился. Совсем не девчонка это была, а тётенька, да и немолодая. И зачем это она оделась так неподходяще?

Женщина ничего не продавала, не меняла, просто стояла, осматриваясь, будто ждала кого-то. Наконец она вздохнула, вынула руки из муфты, висевшей на шнурке, что-то сделала с ними, и на концах её пальцев зазмеились язычки пламени. Вот руки взлетели вверх, и над головой, над голубой шапочкой запорхали огоньки, как будто пламя плясало, разгораясь. Женщина изгибалась, всё быстрее взмахивала руками, будто ей было так весело, что удержаться от пляски невозможно. Но глаза её серьёзно и внимательно взглядывали на людей. Когда набралась небольшая толпа, женщина прекратила странный танец, опустила руки, и с кончиков пальцев безжизненно свесились язычки пламени — всего только лоскутки оранжевого, красного, багрового шёлка. Потом сняла с правой руки свою «огненную» рукавицу — проволочные колпачки, на которых были укреплены связки лоскутков, — и протянула стоящим вокруг людям:

— Купите.

— Чего это ты делала? — спросил какой-то дюжий детина с прилипшей на губе шелухой от подсолнуховых семечек.

— Танцевала танец жрицы огня. Купите.

— А на кой? На кой его жрать, огонь-то? — захохотал громко парень, оглядываясь и ища поддержки своему веселью.

Вокруг засмеялись.

Раньше, бывало, на больших весенних и зимних ползухинских базарах устраивались карусели и балаганы, как на настоящей ярмарке. Теперь, ввиду тревожного времени, ничего этого не было. Но и в тревожные времена людям хочется смеяться…

Одна пожилая женщина сочувственно отозвалась:

— Пустяки такие кто купит? Вы бы что другое…

— У меня ничего нет больше. — Глаза у жрицы огня стали красными, и нос покраснел, лицо сморщилось и сделалось совсем некрасивым.

— Как же так — нет? Чай, кто из Расеи приехавши — у всех полно всякой одёжи. Бедные-то тамот-ка, в Расее, остались.

— Нет ничего у меня. Я танцовщица. В театре служила. Знакомые уезжали, ну, и я поехала. — Глаза, набрякшие слезой, смотрели тоскливо. — Купите, может, ребятишкам на забаву.

Костя разозлился на эту глупую старую жрицу, затянутую, как девчонка. Кой чёрт её тащил бежать от большевиков вслед за богатыми графинями, которые ходят, оказывается, в каких-то рясах с кружевами! Что бы ей сделали большевики, раз она сама бедная, служивая? Вот дура-то! Он пошарил в карманах — вдруг найдётся, на что сменять эти лохмотки. И танцовщицу бы выручил, и дома бы чудес напоказывал. Но в карманах ничего не нашлось. Зато под правой рукой через полушубок прощупался некий металлический предмет, подвешенный на ремённой петле под мышкой. Костя осторожно скосил глаза — не заметил ли кто со стороны, что у него спрятано под полушубком, — и поспешил выбраться из кучи любопытных, окруживших жрицу огня.

В самый разгар торгового дня, перед всем этим народом, продающим, покупающим, просто глазеющим, меняющим барахло на муку и сало, перед этими крестьянами, которые громко, с божбой торгуются, пытаясь приобрести самое необходимое в хозяйстве или выручить копейки, именуемые теперь тысячами и миллионами, перед всеми ними будет выступать Анна Васильевна. Костя специально ради этого привёз её сюда из Поречного, где она всё ещё скрывалась у них, у Байковых, время от времени отлучаясь на несколько дней и опять возвращаясь под гостеприимную крышу. В Ползухе уже ждали двое товарищей, которые будут её охранять во время выступления. И тот металлический предмет — воронёный наган, подаренный Игнатом Васильевичем, — прилажен Костей на петле под мышкой тоже на случай, если агитаторшу на митинге придётся защищать. Сама Анна Васильевна и не знает, что Костя взял наган с собой. Она даже особо предупреждала — не брать оружия. В случае проверки или обыска в дороге как раз можно попасться… Но Костя взял.

Занятый своими мыслями, Костя не очень внимательно смотрел, куда идёт. Не заметил, что движется прямиком на дородную тётку с двумя петухами в руках. Тётка эта, одетая в широченную овчинную шубу, топорщившуюся на боках толстыми сборками, сама была шириной с телегу, и петухи её — под стать хозяйке: большие, тяжёлые, чёрные, с зелёным отливом. Тётка высоко поднимала их, чтоб всем был виден её товар, и время от времени встряхивала, чтоб петухи не закатывали глаз под плёнку и не роняли вниз головы с пылающими гребнями.