Крестьянский сын

Костя же не замечал ни тётки, ни её петухов, пока не наскочил на неё, чуть не сбив с ног. Та, обороняясь в испуге, двинула его зажатыми в руках петухами. Костя отпрянул, возмущённо ругаясь. Одновременно раздалось оглушительное «Ко-ко-ко-и-и! Ко-ко-ко-и-и!». Петухи заорали на весь базар резкими, металлическими голосами, забили крыльями, пытаясь вырваться из рук хозяйки. Она не менее громко стала желать Косте и всей его родне, чтоб их расшиб паралик, чтоб они треснули, провалились куда-то очень далеко. На этот тарарам стали собираться люди. Старик, который хотел было прицениться к полосам жести, разложенным на дерюге, тоже поглядел, что за шум. Старику показался знакомым парнишка, из-за которого разгорелся сыр-бор. Он даже прикрыл глаза ладонью, чтоб снежный блеск не мешал получше его рассмотреть. Но тот сразу куда-то делся, и старик, даже не пытаясь понять куда, опять равнодушно поворотился к жести.

Костя же, когда увернулся от тётки с петухами, тоже заметил старика и, несмотря на то что тот согнулся над жестяными полосками, сразу узнал его. Как он мог не узнать деда Балабанова, которого изо дня в день каждое утро встречал на крыльце школы с колокольчиком в руке! Балабанов, сдавший свой дом под школу, скудно и удушливо топил классы, слепо освещал. Ребятам иногда и оплеуху отвешивал или пинок. Но всё-таки он был в сознании Кости нераздельно связан со школой, с колокольчиком, возвещавшим начало занятий и весёлых переменок, и вспоминал о нём Костя всегда по-хорошему. Однако настал день, когда и у Кости, и у всех пореченцев отношение к этому человеку резко переменилось.

В тот день Игнат Гомозов от имени сельского Совета объявил, что учиться дети теперь будут бесплатно, за школьный дом Балабановым тоже никакой платы больше не будет, так как дом реквизируется и становится собственностью всех сельчан. А жить бывшим хозяевам разрешается там же, где они раньше жили, то есть на первом этаже дома, с тем чтобы они, как и прежде, смотрели за порядком, топили и освещали школу, за что им от Совета будет идти ещё и небольшая оплата. Большинству пореченцев, и взрослым и ребятишкам, такое постановление очень понравилось. Только Балабанов принял его по-другому. В одну ночь вынул все стёкла из окон, снял с дверей крючки и петли, всё, что можно было вывернуть, снять, — снял, даже печи разрушил. И, подложив под изуродованный дом горящей соломы, подался куда-то со своей старухой.

Теперь встреча с ним вызвала у Кости неприятный холодок. Больше ему не захотелось бродить по базару. Он побежал прочь, скрываясь и от могучей тётки, и от её горластых петухов, и от пристально глядящего Балабанова. Да и время уже было возвращаться в дом, где они остановились.

— Люди добрые! Отцы, матери, жёны, сёстры! Слушайте, люди!

На голос Анны Васильевны, громкий, но всё же не способный перекрыть шум базара, обернулись сначала те, что находились поблизости. К ним обращалась женщина, стоящая на высокой бочке, поставленной кверху днищем. Сбившаяся с её головы ярко-жёлтая шаль открывала пышные волосы над выпуклым лбом, обветренное, как у всякой крестьянки, круглое, чуть скуластое лицо. Серые глаза её глядели как бы на всех сразу и каждому отдельно — в глаза.

— Люди добрые! Всё, что вы здесь, на базаре, выручили от торговли, что купили для хозяйства, всё это — не ваше!

— Чего, чего? Как — не наше?

— Чо, паря, она кричит?

— Кто уворовал? У кого?

— Да не напирай, задавишь!

— Не твои, слышь, хомуты, которы продаёшь.

— Ого! Это ещё чьи же? Я счас покажу, чьи хомуты! Ну-ка, пропусти!

Убедившись, что слова её заинтересовали, повернули к ней народ, учительница продолжала громко, на весь базар:

— Всё это — не ваше! Колчаковские власти, милиция да военные могут в любую минуту налететь и забрать всё до крошки, всё до нитки, до щепки, а вам и пикнуть нельзя.

— Вона про што-о! Ишь смелая!..

— У них сила, и власть, и оружие! Они приходят во дворы и дома, грабят открыто, не считаясь с вашими нуждами, не оставляя куска хлеба для детей! Не оставляя ни коня, ни колеса!

— Да уж, эти пришли — так отдай. Спорить не приходится!

— Верно говорит баба!

А «баба» продолжала, волнуясь и торопясь высказать главное, пока есть возможность говорить:

— Нет лютее врага для крестьянина, чем адмирал Колчак и все его прихвостни!

— Верна-а-а!

— Эй, заткни ей ро-от!

— Говори, не бо-ось!

Костя находился рядом с «трибуной» и тревожно посматривал то на ораторшу, то на толпу, то на крепкого коренастого человека, который стоял ближе всех, почти прислонился к бочке и спокойно, с виду даже равнодушно, глядел вокруг. Это был Николай Иванович, один из двух товарищей Анны Васильевны, тоже приезжих, которых никто здесь не знал. Второй стоял сзади бочки-«трибуны» и хорошо видел всех, кто находился за спиной у выступавшей. Костя даже не знал имени второго. Тот был молчалив и за несколько часов знакомства не проронил ни слова. Когда раздался особенно злобный крик, Костя слегка подтолкнул Николая Ивановича — не пора ли? Тот в ответ чуть мотнул головой — не мешай, мол, — и продолжал глядеть вокруг всё так же отчуждённо и равнодушно, но Костя чувствовал — он напряжён и готов к действию.

— Вы отдаёте безропотно самое дорогое — своих сыновей в солдаты Колчаку. Выходит, ваши же сыновья вас же и грабят, стреляют в вас и братьев своих, таких же крестьян.

Тю-у! У самой головы учительницы просвистела и шлёпнулась в снег здоровенная брюква. Анна Васильевна продолжала говорить, не оглянувшись, и людей она словно загипнотизировала своими бесстрашными, поражающими правдой словами. Костя увидел давешнюю тётку в сборчатой шубе. Она держала уже только одного петуха. Но не на весу — напоказ, как прежде, а прижимала к себе кулём, не замечая даже, что её иззелена-чёрный красавец безжизненно свесил отягчённую пышным гребнем голову. Не до того ей было: приоткрыв рот и не сводя глаз с, учительницы, она ловила каждое её слово.

Пронзительно залился свисток. По пустому пространству площади сюда, к толпе, сгрудившейся вокруг бочки-«трибуны», тяжело бежал колчаковский милиционер, и длинная сабля-селёдка била его при каждом шаге по ногам. Косте он виден был сбоку. Видно было, как он смешно вытянулся на бегу: голова, как у гуся, стремилась вперёд на длинной шее, вот-вот клюнет, подалось вперёд и всё туловище, а ноги в коротких, сгармошенных сапогах не поспевали. Полушубок топорщился сзади, как отставленный хвост.

Учительница зачастила, срывая голос, торопясь успеть закончить:

— Одна только есть справедливая власть — это власть народа, Советская власть рабочих и крестьян! Не давайте сыновей в белую армию! Встречайте врага вилами, топорами, беритесь за оружие! Защищайте Советскую власть.

— Жми, тётка, твоя правда!

— Бей заразу!

— Долой Колчака, долой мобилизацию!

— Куда прёшь, лешак, ногу, ноженьку-у!

Милиционер тщетно пытался продраться сквозь плотно сгрудившиеся полушубки, зипуны, шали. Ему подоспело подкрепление — двое на конях.

Между тем на бочке уже никого не было. Анна Васильевна спрыгнула на руки Николая Ивановича. Тот сильным движением толкнул её вперёд, вслед за своим молчаливым другом, расчищавшим грудью и локтями путь. Толпа расступалась перед этими тремя и снова сливалась за ними. Учительница сдёрнула с головы приметную жёлтую шаль и бросила. Какой-то мужик подхватил её. Кто-то другой в азарте потянул к себе, отодрал клок. Потом ещё, ещё, и вот уж то там, то здесь яркими жёлтыми цветками мелькают над головами её лоскуты.