Кристина

Лука наблюдал за ее завораживающей игрой с чувством полной власти над этой бесподобно красивой и лично им развращенной юной соблазнительницей. Его возбуждение нарастало, также как и губительное желание овладеть ею именно так, как он привык: причиняя боль, заставляя испытать унижение и подчиняя себе во всем, растоптав ее гордость. Только почему-то вид этой связанной, разодетой белокурой принцессы, с наслаждением и даже какой-то невинной искренностью насаживающейся ротиком на его член, все-таки заставлял его сдерживать свои порывы. Впрочем, он знал, что Кристина страдает от неутоленного возбуждения, от осознания собственного грехопадения, от его показного к ней равнодушия. Во всем этом тоже было что-то притягательно злорадное и обольстительное. Лука взял свой член за основание и стал водить им по ее вздрагивающим жадным губкам, затем вошел в нее глубоко и удушающе, совершая грубые и безудержные рывки. Кристина попыталась увернуться, избежать этой нечестной игры, но Лука поймал ее за волосы, продолжая изводить то медленной лаской, то мучительной тиранией.

— Чшшш… тихо… замолчи… замолчи, я сказал, — шептал он с яростной нежностью, заставляя ее сдерживать невольные стоны, наблюдая, как ее глаза невольно увлажняются от слез.

Уже начиная дуреть от возбуждения, он оглянулся на огромный комод с зеркалом, в миг выпустил девушку и сел на колени рядом с ней, тут же рывком посадив ее за плечи рядом с собой, а затем вставая и помогая встать ей. Стиснув в руке шнур, стягивающий ее локти, он потянул ее к комоду, заставляя встать коленями на изящное голубое канапе, склониться перед ним и развести в стороны ножки. Задрав сзади ее пышную юбку, Лука на несколько секунд отступил назад, чтобы насладиться видом ее круглых упругих ягодиц и блестящих от соков пухлых белых лепестков. Сходя с ума и еще больше заводясь, он приблизился вновь и принялся нежно водить между ними пальцами, затем потер ее киску пылающим членом и наконец стал легко и нежно входить в ее тугую рефлекторно сжимающуюся от каждого его движения щелку.

Из-за связанных за спиной рук Кристина почти легла на комод, совершенно лишаясь разума от охватившего ее острого наслаждения. Она тонко постанывала, беспомощно распахнув ротик, словно в чрезвычайном удивлении. Волосы застилали ей лицо, руки затекли, а движения горячего мужского тела у нее за спиной превратили все ее чувства и мысли в одно неистовое желание дойти до пика наслаждения, чтобы снять это нестерпимое напряжение и охладить лихорадочный жар. Когда Лука сжал в хвост ее волосы, не больно, но крепко и настойчиво, заставляя приподняться, она вдруг встретилась лицом к лицу со своим отражением в зеркале: полузакрытые в блаженстве веки, приоткрытый ротик, пылающие щеки, растрепавшиеся до неузнаваемости локоны, великолепное стройное тело, облаченное в тугой белоснежный корсет, которое чувственно вздрагивало от каждого толчка красивого сильного обнаженного мужчины, пожирающего остатки ее стыда прямым взглядом глаза в глаза.

— Смотри, маленькая сучка… какая ты красивая… когда трахаешься, — сцедил он прерывающимся от тяжелого дыхания чувственным баритоном, мучительно замедляя темп и заставляя ее беспокойно дрожать и напрягать бедра. Щеки нестерпимо жгло от его очередных пошлых слов… Только теперь она поняла, что они вовсе не были попыткой ее оскорбить. Они взывали к ее животной сущности, выпускали ее на свободу, провоцировали и усиливали дикое, сладкое, ни с чем не сравнимое возбуждение. Кристина нетерпеливо приподняла бедра навстречу своему искусному любовнику. Почувствовав ее готовность, Лука крепче сжал ее волосы и обрушился на нее шквалом глубоких мощных ударов в пылающее лоно, выбивая последний кислород из легких и принуждая неотрывно наблюдать за их звериным совокуплением. Потеряв счет времени, она потеряла и самоконтроль. Парила в каком-то розовом липком тумане, сосредоточившись лишь на острых ощущениях от движений его члена внутри. — Вот так… не сопротивляйся мне… расслабься… — доносился откуда-то издалека хриплый мужской шепот, а его ладонь с силой опускалась на ее попку, обжигая шлепком и на доли секунды вырывая из забытья.

Наблюдая за трепещущей перед ним девушкой в зеркале, Лука не мог сдержать нежной ухмылки. Хороша до безумия… до безрассудства… до самоотречения… Будто специально создана для чувственной любви и порока… будто специально сотворена для него лично… чтобы доставлять удовольствие, ласкать, мучить, восхищаться… В нетерпении расстегнул молнию лифа на ее спине и одним легким рывком приспустил его вниз, обнажая ее наливные белые груди с маленькими торчащими сосками. От одного открывшегося вида по позвоночнику прошла дрожь, а член призывно и болезненно заныл внутри горячего девичьего лона. Глубоко войдя в нее и лишь слегка поводя бедрами, он занялся ее топорщащимся сосочками, наслаждаясь тем, как от его прикосновений ее шелковая кожа покрывается мелкими пупырышками, как девушка нетерпеливо ерзает, крепче прижимаясь к его паху упругой попкой и как подрагивает от приближающегося экстаза ее напряженное тело.

Нестерпимый жар от малейшего его прикосновения, от завораживающего скольжения его члена внутри, от вида его вздувающихся на груди и руках мускулов и мощно движущегося торса, заставлял Кристину млеть, пьянеть и терять последний разум. Блаженство изгнало из ее прелестной головки все мысли до единой, превратив ее в его игрушку для наслаждений. Срываясь в пропасть абсолютного блаженства, девушка прогнула спину, предоставив Луке творить с ней, что ему заблагорассудится, а он еще долго упивался ее чувственными спазмами и продолжал покручивать между пальцами ее сосок. Когда тело ее ослабло, Лука вынул из нее напряженный член, резко развернул ее к себе и склонил ее голову вниз, к паху.

— Умница, лапочка… — прошептал он, из последних сил сдерживая собственные порывы, чтобы предоставить ей возможность самой довести его до полного изнеможения. Его ладони ласково касались ее волос, поглаживали подрагивающий подбородок и розовые пылающие щечки, пока она старательно насаживалась ротиком на его член. Наконец из его губ вырвался низкий стон. Придя в себя, Лука развязал ее руки, до конца расстегнул ее корсет и одним движением сорвал с нее платье.

Эпилог

Прогулявшись по центру города, Лука даже как-то проникся духом Рождества, хотя нисколько не был склонен к сентиментальности, да и праздники скорее не любил. Просто рождественская ярмарка перед Ратушей, украшенный к праздничному богослужению собор святого Стефана, уличные музыканты, наигрывающие святочные гимны, новогодние огни, пестрые витрины, даже очень кстати вдруг начавший срываться с темного небосклона снег, — все говорило о приближении праздника, поэтому, когда он добрался до площади Албертины и нашел кафе «Моцарт» с выстроившимися вдоль окон нарядными елками, он невольно улыбнулся самому себе, прочувствовав наконец давно забытое детское ожидание чуда. «Почему бы и нет? Ведь он ничего не забыл…». Впрочем, не было в его детстве никаких особенных новогодних чудес… Отец часто уезжал в командировки. Мать звонила, конечно, но откуда он толком не знал.

Усевшись за ближайший столик у входа и оглядывая краем глаза чопорный и нарядный интерьер (хрустальные люстры, огромные зеркала, венские стулья, деревянные перегородки, бордовые диваны и гардины), Лука вдруг вспомнил тот номер в особняке и сидящую верхом на его коленях обнаженную девушку. Она плавно покачивалась и гибко выгибала тонкий женственный стан, ласкаясь о его влажное от пота тело словно кроткая льстивая кошечка, благодарная своему хозяину за заботу. Их истерзанные поцелуями губы тянуло друг к другу, как магнитом, ее волосы щекотали ему плечи и щеки, ее руки обвивали его шею, его ладони скользили по ее телу. Они оба были утомлены, но все еще не могли оторваться друг от друга и остановиться. Когда ее бедра в очередной раз напряглись и стремительно задвигались от накатывающих на нее волн оргазма, она вдруг уткнулась ему лицом в плечо и начала сотрясаться от рыданий. Лука сжимал ее в руках, не зная, что ему предпринять. Его член все еще столбом стоял внутри ее пышущего жаром тела, и вся она была трепетной, беспомощной и нестерпимо возбуждающей. Когда с ним еще такое было, чтобы девушка плакала в его объятьях от нежности?

Тут же на память ему пришел и следующий день сборов и отъездов. Тогда она избегала его, точно так же, как и брата, а при прощании в холле особняка на ней уже были сплошные темные очки, и губки были упрямо поджаты то ли от гнева, то ли от едва сдерживаемых слез.

Входная дверь в кафе в очередной раз открылась, официант в белоснежной рубашке, черных классических брюках, а также при жилете и бабочке, с кем-то переговорил у входа. В следующий момент появилась она. Сначала Луке в глаза бросились только волосы — пшеничные, струящиеся пышными локонами до самой груди и пушистые черные меховые наушники. Затем он окинул взглядом ее черную короткую плотно сидящую по фигуре куртку в стиле милитари с двумя рядами серебристых пуговиц и жестким воротником-стойкой, серые джинсы в обтяжку, черные полуботинки с пряжками на дичайшей шпильке, и остановил взгляд на перчатках без пальцев и большой черной кожаной сумке с металлическими нашивками. «Неожиданно», — ухмыльнулся он, цинично прищуривая глаза и улавливая ее быстро ускользнувший смущенный взгляд. Поблагодарив официанта сияющей обаятельной улыбкой, она приблизилась к Луке с чрезмерно независимой миной на прелестном личике.

— Я смотрю, ты тут отрываешься по полной, судя по твоему виду, — небрежно-иронично заметил он.

— В смысле? — еще больше напряглась она, на секунду сведя брови, нервно расстегиваясь и вновь слишком поспешно отводя глаза.

— Я запомнил тебя скромницей, — ответил он, вставая и принимая у нее куртку. Он успел вблизи рассмотреть ее лицо — черные стрелки на верхних веках, слегка затемненных дымчатыми тенями по бокам, розовые румяна прохладного оттенка — совсем как ее чувственно пухлые, но четко очерченные губки. Она села напротив него и, не изучая меню, тут же заказала себе что-то по-немецки у поспешно приблизившегося официанта.