Кровавые сны

— Прошу прощения у вашего преосвященства, — Кунц склонился в поклоне. — Потеря моего компаньона, с которым я проработал вместе двадцать лет, была слишком тяжелым ударом.

— Его нет уже два года, Кунц, целых два года! — прикрикнул Луи де Берлемон. — Мы же не малые дети, чтобы так долго предаваться скорби!

— Дело в том, что именно два года назад, возвращаясь из Кастилии, мы с палачом и новым фамильяром моего трибунала попали в плен к англичанам. Около полутора лет заняли у нас освобождение и последующее бегство с островов. Так что я узнал о гибели отца Бертрама только полгода назад…

— Только полгода! — с деланным сожалением произнес архиепископ. — Целых полгода, в течение которых вы не удосужились уведомить меня о том, что вы живы и обретаетесь в Нижних Землях! Возмутительное пренебрежение!

— Возможно, мнение епископа Брюгге способно несколько смягчить ваше справедливое негодование, — сказал Кунц, протягивая прелату конверт с письмом от его коллеги.

— Ремигиус! — поджав губы, протянул вельможный клирик, и в одном этом слове Кунц уловил все отношение де Берлемона к человеку, уступающему по родовитости и близости к властям Семнадцати провинций. Точно так же архиепископ Камбрэ относился к нему самому, или к тому же покойному Франциску Зонниусу. Для Луи де Берлемона ровней были только такие же аристократы, кардиналы, короли, да римский папа.

Они прошли в кабинет, где сам архиепископ и антверпенский каноник заняли кресла по разные стороны от стола, а Кунц был вынужден стоять, как провинившийся школяр, со склоненной головой. То, что голова была лысой, только усугубляло унизительность ситуации, в которую, чего уж там, Кунц Гакке сам себя загнал.

— Читал письмо? — вопросил де Берлемон, бросив конверт на стол.

— Нет, ваше преосвященство, — ответил Кунц, — хотя епископ Брюгге и обсуждал со мной за обедом его содержание.

Намек подействовал совсем не так, как ожидал голодный инквизитор. Слишком уж долго он избегал общества людей, для которых все, кто ниже их по положению, не воспринимаются достойными внимания и сочувствия.

— Слуги Господа не должны ставить плотские желания впереди потребностей духа, — произнес Луи де Берлемон. — Кунц Гакке, я отправляю тебя на полугодичное покаяние в монастырь Хет Панд в Генте. Надеюсь, общество других доминиканских братьев напомнит тебе о порядках и дисциплине в ордене и святой церкви в целом. Жди внизу, пока секретарь передаст тебе письмо от меня для тамошнего настоятеля.

Кунцу ничего не оставалось, как склониться в поклоне, целуя рубиновый перстень на белой руке прелата.

— Ваше преосвященство, — слуга в епископской ливрее отворил дверь кабинета и сообщил: — Ее величество передает, что непременно будет на обеде в летнем павильоне.

— Ступай уже с Богом, сын мой, — поморщился Луи де Берлемон. — Ты у меня далеко не первый в очередности дел.

Унижение от того, что им помыкают, голод и любопытство буквально разрывали Кунца на части: кто была загадочная королева, которая обедала с Берлемоном? Вероятно ли, чтобы самые известные в Европе жены французского или испанского королей вдруг оказались в Камбрэ? Нет, невозможно. Даже одна из них не покинет столичный двор без того, чтобы это стало известно всему миру. Английской королеве также нечего делать в гостях у католического прелата, да и со времени службы на островах Кунц помнил, что Елизавета I никогда не покидала Британию. Кто остается? Возможно, королева-мать, знаменитая отравительница Екатерина Медичи пробралась сюда, чтобы интриговать для своего сына, Генриха III французского?

Это казалось наиболее вероятным объяснением услышанному. Кунц был вынужден подчиниться прямому архиепископскому приказу, он не мог жаловаться или проигнорировать распоряжение начальствующего над ним прелата, это означало бы разрыв с церковью, меру, на которую Кунц Гакке не пошел бы никогда, какие бы блага ему ни сулили. Но написать письма влиятельным церковным иерархам, которые давно его знают и не сомневаются в преданности инквизитора Гакке делу короны и церкви, он мог, и даже был обязан это сделать.

Горе Луи де Берлемону, если он задумал плести интриги с Парижем за спиной у своего сюзерена, испанского короля!

Глава XXVII,

в которой все герои возвращаются в Антверпен после «испанской ярости», друзья после смертельных испытаний добираются до Флиссингена, а Кунц Гакке получает новое назначение.

Сбывался дурной сон, напророченный самим Феликсом: лесную дорогу преграждали знакомые стражники Бад-Хомбурга, впереди них гарцевал на давешнем высоком гнедом коне капитан фон Дармштадт в чеканном морионе и гербовом плаще.

— Будто бы время повернуло вспять, — вместо приветствия процедил ван Бролин, глядя без улыбки перед собой. Он не выспался, ночное напряжение сил делало трудными жесты, речь, мир вокруг виделся совершенно безрадостным, да он, впрочем, таким и был. Безумно хотелось заснуть прямо в седле, или на земле, свернувшись, или на дереве. Все равно.

— Я не мог уснуть всю ночь, — разглагольствовал командир стражи. — Дитрих неплохой и весьма щедрый молодой человек. Он бы не простил меня, если бы я настаивал на возвращении всего. Половины будет вполне достаточно, сотня и так огромная сумма для никому не известных бродяг из Нижних Земель. Незаконным происхождением от иных, покойных ныне, аристократов, если задуматься, может похвастаться любой европеец.

— Вам, наверное, виднее, — мрачно произнес Габри. С него-то и начали.

Когда выяснилось, что его поясной кошель и все карманы хранят от силы несколько серебряных монет, настал черед Феликса. Въедливый пожилой стражник нашел даже кубики-амулеты, но по счастью, занятый розысками золота, не обратил на них внимания. Наверное, принял за обычные игральные кости.

— Ничего нет, капитан! — крикнул он Паулю, уже сообразившему, что мальчишки его как-то провели.

— Раздевайтесь полностью! — скомандовал фон Дармштадт. — Проверим ваши задницы!

— Вы совсем рехнулись, капитан! — Феликс забыл про сон, ощутив звериную ярость. — Сколько золотых вы намереваетесь найти в дерьме? Три, пять? Больше туда не влезет даже у такого знатного содомита, как вы!

Ван Бролин поостерегся бы сердить вооруженного противника, но уже некоторое время он слышал звук приближающейся группы конных, не менее полуэскадрона. Когда фон Дармштадт, покрасневший как рак, вытянул из седельной кобуры пистолет, Феликс уже запрыгнул на ближайший к дороге дуб, и карабкался по ветвям. Он успел спрятаться за толстый ствол, когда прозвучал гулкий выстрел, пуля вошла в дерево, и почти сразу же зазвучали предостерегающие крики и звон стали, доставаемой из ножен — новая волна вооруженных людей окружила бад-хомбургских стражников.

— Шпаги в ножны, господа! Не стрелять! Шпаги в ножны!

— Что тут происходит, черт возьми!

— Спрячьте пистолет, или вас пристрелят за нападение на герцога!

— Кто вы такие, дьявол вас побери!

— Полегче, полегче, или я укорочу ваш язык, сударь!

На фоне всех этих выкриков, уместных и при какой-нибудь придворной стычке враждующих партий, особенно гнусно прозвучал чей-то грубый немецкий бас:

— Только шевельнись, и я вобью твою шпажку в твой раздолбанный зад, дерьмак!