Кровавые сны

— Мы должны стоять рядом на площади, — кивнул Кунц. — Я буду за спиной вашего преосвященства, как был за спиной кардинала Гаспара де Кироги, архиепископа Толедского, на аутодафе в Кастилии.

— Вам нравятся эти церемонии? — вопросил прелат, подняв на Кунца кроткие синие глаза.

— Мне по душе все, что служит благу моего короля и святой католической церкви, — ответил Кунц Гакке.

Оборотень, примотанный цепями к столбу, выл и рвался, охваченный клубами дыма и языками пламени. Справедливость и правосудие торжествовали на площади Бург, напротив епископской резиденции. Кирстен Биверманс и Ремигиус Дриутиус на трибуне для зрителей были безукоризненно вежливы и обходительны друг с другом и с инквизитором в новеньком доминиканском облачении. Толпе из нескольких тысяч горожан не удалось вместиться на площади, где казнили нелюдя, но те, кто видели сожжение, потом рассказали остальным, после чего каждый житель Брюгге почувствовал себя сопричастным расправе над оборотнем.

Глава XXVI,

в которой путешествие на запад продолжается, друзья, оставшись без денег, берутся за опасное задание, а прелат Камбрэ наказывает Кунца Гакке за пренебрежение дисциплиной.

В те времена через Дунай вел один-единственный мост, который был построен уже после отражения турецкой осады без малого полвека назад. С тех пор древняя столица австрийских герцогов, а на протяжении последнего столетия вотчина Габсбургов только укреплялась и прирастала изумительными сооружениями, такими как дворец Хофбург, или каменный мост Грабенбрюке, украшенный статуями львов и гербами самого могущественного дома Европы.

Феликс отстоял воскресную литургию в соборе святого Стефана, а после ходил с раскрытым ртом по столице Священной Римской Империи, любуясь богатыми зданиями, дворцами и церквями.

— Хозяин, будь добр, смени-ка масло на противне! — распорядился ван Бролин, заказывая ужин. — Прогорклым жиром пахнет в самой столице империи, — обратился он к Габри, который простудился под осенними дождями и целый день провалялся в теплой комнате на постоялом дворе. — Непорядок!

— Я еще днем спускался вниз, чтобы выпить теплого гипокрасу [53] с имбирем и корицей, — сказал Габри, шмыгая носом. — Так люди болтали, что все не столь уж благостно в Вене. Гильдии разоряются, вместо них власти привечают избранных негоциантов, которым дарят льготы и всячески поддерживают, освобождая от налогов. Придворные поставщики выстраивают дворцы, а разорившиеся мастера идут к ним в наемные работники. Так ли должно выглядеть справедливое устройство государства?

53

Напиток, наподобие современного глинтвейна, который пили при простуде.

— Я все хотел тебя спросить, — Феликс проглотил слюну, принюхиваясь к запаху говяжьей печени с гвоздикой и шафраном, которая шкворчала на свежем сливочном масле. — В чахтицком замке ты вдруг стал говорить о каком-то посольстве из Вены в Москву, да еще с именами и подробностями.

— Допрос, — ответил помрачневший Габри. — В Разбойный приказ попал парень, примерно твоего возраста, который приехал с фон Принцем и фон Бухау для сбора сведений о Московии. На его месте могли бы оказаться и мы, — Габри Симонс передернул плечами. — Давай больше не вспоминать об этом. Я только начал отходить…

— Ладно-ладно, — согласился Феликс. — Как думаешь, будет вкусно, если окунуть эту печенку в сметану?

Они досыта наелись и, совершив прогулку на двор, поднялись в комнату, где разделись и помолились перед сном.

— Все же Вена по сравнению с другими германскими городами, через которые мы проезжали, выглядит, как королева среди фрейлин и служанок, — зевнул Феликс. — Мы бы без труда сбыли здесь брабантские кружева по хорошей цене.

— Ты забываешь, что здесь торгуют десятки наших земляков, у которых и склады, и налаженные связи на местных рынках, — возразил Габри. — Надо ехать туда, где есть спрос, а конкурентов нет. Хотя не уверен, что такие места в Германии существуют, хоть в католических, хоть в реформатских герцогствах.

— Не совсем понятно также, что реформатские герцогства испытывают в отношении тех, кто остался верен Риму, — задумчиво произнес Феликс, укладываясь на тюфяк. — Нам говорили еще в школе, что германские народы постоянно враждуют друг с другом, ослабляя мощь империи еще со времен наследников Карла Великого.

— Европа подожмет хвост в ужасе, если германцы когда-нибудь объединятся, — кашлянул Габри, попытавшись усмехнуться. — Впрочем, видя их расхождения в вопросах веры, это не представляется реальным, пока в Европе не изменится отношение к религии.

— Тебе уже немного лучше? — спросил Феликс.

— Да, кажется, — ответил Габри. — Завтра, надеюсь, сможем двинуться в дальнейший путь. Вена чертовски дорогой город.

— Самый дорогой из всех, где мы побывали, — согласился Феликс. — Королева городов, как я уже сказал. Фазанье перо на берет стоит вдвое против цены, отданной в Нижних Землях.

— Подозреваю, что тебя это не остановило, — вздохнул Габри. — Расточитель.

Феликс ничего не ответил. Он уже спал.

Наутро выехали, направляясь на запад, свернули к северу, не доезжая до швейцарских кантонов, уже в виду укрытых снегом отрогов Альп. Здесь начинались земли баварского герцогства, католического союзника и верного вассала Габсбургов, несмотря на то, что еще пару столетий назад Виттельсбахи и Габсбурги враждовали. На день святого Юберта в воздухе закружили первые в году снежинки, и друзья решили не заезжать ни в столицу герцогства Мюнхен, ни в Нюрнберг, в котором они уже успели побывать на пути в Московию.

Вюрцбург встретил их кострами на площади, где казнили ведьм, а разговоры со случайными людьми в толпе дали понять: гонения на врагов католической веры в этой части Германии приобрели невиданный размах. Альбрехт V Виттельсбах окружил себя советниками-иезуитами, и всем, кто был недостаточно усерден в поклонении Господу по католическому обряду, приходилось теперь опасаться за собственную жизнь и имущество.

— Опять мы вернулись в наш мир, — с грустью сказал Феликс, глядя, как кричат, задыхаясь в дыму и пламени, молодые и старые женщины. — Почему-то в Польше такое не принято.

— Из того, что мы не видели аутодафе в Польше, еще не значит, что их там не бывает, — сказал Габри. — Давай убираться из этого города.

Они отъехали на несколько лье, остановились на ночлег на постоялом дворе, а в полдень следующего дня поравнялись с повозкой, которая следовала в том же направлении, что и друзья. Управлял лошадью седой, будто выцветший, человек в войлочной шляпе, заводной мерин был привязан к задней раме, а рядом с понурым возчиком сидела красивая молодая женщина с маленькой спящей девочкой на руках. Вид прелестного лица заставил Габри придержать Крыма. Феликс удивленно смотрел на друга, рассыпавшегося в сложных приветствиях, чтобы незнакомцы сразу оценили просвещенность юноши, не приняли его по ошибке за проходимца или злодея.

— Судя по вашей речи, вы из Нижних Земель, молодые люди, — поднял морщинистое лицо возчик. — Меня зовут Арнхольд, а это моя дочь Гретель и внучка Паулина. Мы также родом из ваших мест, из Гронингена, если быть точнее.

— Давно оттуда? — вставил, наконец, Феликс. — Как поживает его светлость, статхаудер Жиль де Берлемон?

— Семь лет прошло с тех пор, как мы покинули Гронинген, — сказала женщина, глядя на смуглолицего всадника в берете с фазаньим пером.

— Если вы из Зеландии, то уместно ли предположить, что молодые господа принадлежат к реформатам? — спросил Арнхольд.

— Молодые господа принадлежат к христианам, которые весьма вольно относятся к вероисповеданиям других людей, — сказал Габри. — Нам едино, католики вы, лютеране, евангелисты, анабаптисты или московские схизматики. Среди всех этих направлений попадаются достойные люди.

— Такая терпимость делает честь молодым людям, — сказал Арнхольд с облегчением в голосе. — Я только хотел бы напомнить, что в землях баварского герцога становится весьма опасно быть кем-либо иным, кроме как верным папистом.