Кровавые сны

— Я решительно ничего не слышал об инквизиции, — говорил Иоханн. — Нет свежих новостей также и о военной компании. На острове Схаувен испанцы осадили городок Зерикзее, да так и топчутся под его стенами. Их командир, старый Кристобаль де Мондрагон, тот самый, который сдал Молчаливому Мидделбург, никак не может служить образцом удачливого военачальника. Да и как Мондрагону блистать, если даже после объявления королем государственного банкротства, после увеличения в три раза налогов внутри самой Испании, у армии нет средств для масштабной кампании против бунтовщиков? — Иоханн вгляделся в нахмуренное лицо инквизитора, понял, что все сообщенное им оказалось неожиданностью для собеседника. — Вы совсем не знали наших новостей, святой отец?

— Наша миссия была не на зеландских островах, — сказал Кунц. — Мы прибыли из Ирландии, а туда не быстро доносятся новости с континента. Я буду признателен, если вы поделитесь сведениями даже годичной давности. Я покидал Антверпен, когда Франсиско де Вальдес осаждал Лейден в Голландии. Как случилось, что город выстоял?

— Так вы не знаете и того, как закончилась осада? — спросил Иоханн и в ответ на утвердительный кивок инквизитора, продолжил: — После того, как год назад морские гезы принца Оранского открыли шлюзы и прорвались на кораблях прямо к осажденному Лейдену, вынудив дона Франсиско де Вальдеса снять осаду, Молчаливый вошел туда как победитель и спаситель. Говорят, он собственноручно раздавал еду едва стоявшим на ногах защитникам. Покидая подтопленный шатер, дон Франсиско оставил мятежникам послание, что уступает волнам и морю, но не оружию. Мы тут спорим между офицерами, в достаточной ли степени сберегло это послание честь имперского полководца. Зная, что принц Виллем распорядился на месте монастыря святой Варвары основать первый в Голландии университет, я склоняюсь к мысли, что нашему королю и церкви нанесено очередное оскорбление. Лейденский университет, подумать только! Никогда эта страна не славилась ничем, кроме живописи, мореплавания и ремесел, а теперь она, как возомнивший о себе торгаш, хочет снискать лавры образования и учености! Не смешны ли сии потуги, святой отец? После Лейдена Дон Луис умиротворяет северные провинции переговорами, делает ставку на задабривание реформатов. Вот уж признаюсь, мне совсем не по душе такое положение вещей. Денег постоянно не хватает, жалованье выплачивается не вовремя, а бывает, что не выплачивается совсем. Как сделать карьеру в армии, которая не воюет?

— Вы еще очень молоды, — улыбнулся Кунц, — поверьте, на вашу жизнь войн хватит. Когда мы вместе гостили у господ де Линь в замке Белёй, вы выражали устремление скорее к духовной карьере. Как случилось, что, не прошло и года после этого, как вы оказались на службе?

— Прискорбный случай произошел со мной в том году, — нахмурился Иоханн. Щеки у него покраснели от выпитого, тонкие аристократические пальцы теребили подбородок. — Помните ли вы Ламораля де Линь?

— Он был тогда совсем ребенком, — кивнул Кунц.

— У Ламораля был паж по имени Феликс, — начал Иоханн.

— Феликс ван Бролин, — снова кивнул инквизитор, — смуглый малый с кудрявой головой, из Антверпена.

— У вас потрясающая память, святой отец, — удивленно сказал Иоханн, которому не было известно ничего о гибели матери Феликса в подвале инквизиции.

— Если вы помните Бертрама, моего компаньона, то представьте себе, что моя память в сравнении с его — дырявое решето.

— Вы преувеличиваете!

— Нисколько, — лицо инквизитора потеплело, как бывало всегда, стоило ему вспомнить о единственном друге. — Бертрам прочтет вам наизусть не только Священное писание, но и скажет, что было изображено на гобеленах в обеденной зале, где мы общались три года назад. Это муж удивительной учености.

— Воистину это так!

— Впрочем, вы рассказывали о некоем случае с участием пажа по имени Феликс, — напомнил инквизитор, не давая разговору перетечь в другое русло.

— Сей низкородный паж посмел оскорбить меня, — сказал Иоханн, выражение не избытой злости появилось на его узком хищном лице. — И, когда я попытался проучить мерзавца, он не только превзошел меня в драке, несмотря на то, что я старше, но и прикончил одного крестьянского мальчишку, который попытался помочь мне.

— Убийцу схватили? — спросил инквизитор с надеждой в голосе.

— Там некому было его хватать, — сказал Иоханн де Тилли. — Взрослее меня никого рядом не нашлось, а когда в замке узнали о случившемся, проклятый паж уже давно удрал в лес вместе с моим кинжалом.

— Если у него был кинжал, он мог убить вас, — предположил Кунц. — Почему же он этого не сделал? Или он не замышлял убийства?

— Нет, все вышло случайно, — потупился Иоханн. — Паж точно не хотел причинять вред Микалю, его ненависть была обращена ко мне. Меня же он убивать не стал, довольствовался мужицкими тумаками. Он ведь не благородной крови, святой отец, правила чести ему неведомы.

— С тех пор о нем так и не слышали? — Кунц сдержал усмешку, вызванную графской спесью и самомнением.

— Я не слышал, — покачал головой молодой офицер и допил содержимое своего кубка. — О ту пору я принял решение идти на воинскую службу, чтобы никто и никогда более не смел безнаказанно чинить поношение мне самому, моей вере, моей семье и моему государю. Той зимой мне исполнилось пятнадцать, и отец не стал сдерживать моих устремлений. Первый год временами приходилось несладко, но меня поддерживала мысль о том, что настанет час, и темный пажик, познав остроту этой шпаги, — тут Иоханн вытащил наполовину клинок из ножен, и сразу же вогнал его обратно, — будет визжать, как свинья на вертеле.

Глава XXI, в которой Феликс ван Бролин промышляет всяческими недостойными средствами, пока не находит друга, а инквизитор Гакке, предается скорби и жаждет мести, вопреки служебному долгу.

— Подайте, Христа ради! — жалобно ныл Феликс, а, подобрав монету, кричал вслед сердобольному московиту: — Господь, да благословит тебя, боярин!

Или «боярыня», если полушку кидала женская рука. Ему именно кидали, а не подавали, ибо даже в сравнении с прочими побирушками, уродами, нищими, юродивыми и калеками, вид Феликса был страшен и отвратителен. Этому он был обязан умело изображаемым язвам, струпьям и незаживающим ранам, созданным из вывернутых мехом внутрь шкур, кишек и требухи. Немногие могли выдержать на себе такие отвратительные изделия из кровоточащего и гнилого мяса. Феликс, воспринимавший спокойно кровь и мясо, терпел — ведь иначе у него не получилось бы жить в Москве, не таясь. Атрибуты нового ремесла ван Бролина были смастерены из отходов скотобойни по распоряжению Василька, брата спасенного в Твери разбойника без ноздрей и языка.

Немого бедолагу звали Треньком, и он привел Феликса в посад, где хоронился от молодцев из Разбойничьего Приказа его старший брат, не последний человек в преступном мире Московии. Василько был весьма благодарен юноше, спасшему родного брата, который, некогда пойманный, претерпел лютые пытки, но так и не выдал родича. Если бы Тренько был чуть постарше, висеть бы ему, если не что похуже, однако по малолетству его отпустили, выпоров изрядно, да лишив языка и ноздрей.

Феликс никогда прежде не думал, что в среде людей, промышляющих милостыней, столько сложных правил, такая суровая иерархия и зависимость от преступного мира. Прошли зимние месяцы, и он уже не представлял себе, что может быть как-то по-другому. Теперь даже мысль о постороннем честном инвалиде, пришедшем за подаянием к монастырю, или, скажем, Покровскому собору, показалась бы ему несуразной. Никто не мог стоять на паперти храма или у входа в монастырь, не выплачивая в конце дня львиную долю от выручки сборщикам от разбойничьих шаек, поделивших между собой богатые милостыней места. Впрочем, Василько намекал, да и другие коллеги-нищие подтверждали, будто немалая часть собранных средств уходит в Разбойный Приказ, склонный закрывать глаза на лихие действия своих поднадзорных.

Москва, совсем недавно сожженная вплоть до самого Кремля татарами Девлет-Гирея, до сих пор не отстроилась полностью. Огромный город, не уступавший Антверпену по населению, и превосходивший его размерами, был славен десятками церквей и монастырей. Московиты были суеверными и богомольными людьми, не знакомыми со светской живописью и литературой. На взгляд Феликса, жизнь московитов была до того скучна и уныла, что он понимал тех, кто подавался из города на юг, в Дикое Поле, где можно было погибнуть от татарской стрелы, однако пожить перед этим вольным человеком, не вынужденным падать ниц и склоняться перед знатью, приказными дьяками и церковными иерархами. Даже бояре и дворяне царя Симеона весьма отличались от тех родовитых господ, которых Феликс повидал в Европе. Если короли западных стран были вольны лишать жизни высокородных подданных, то царь Всея Руси, помимо этого, мог хлестать их батогами, унижать и всячески бесчестить. Насчет царя Феликсу тоже не было все понятно. Крещеный татарин, сидевший ныне на кремлевском троне, считался государем лишь по названию, тогда как даже последний нищий, промышлявший на Москве, знал, что действительная власть по-прежнему принадлежит Ивану, называемому теперь князем Московским. Расположившись у паперти церкви Николы Чудотворца на Никольской улице, Федор-Язва, как называли теперь Феликса в часы его промысла, много раз видел сутулого Ивана Четвертого, князя Московского, в простых одноконных оглоблях едущего к своему дому, расположенному поблизости, у каменного моста через Неглинную.

Место рядом с Никольским монастырем было выбрано неспроста: несколько лет назад царь Иван одарил этой обителью греческого архимандрита Прохора, доставившего в Московию чудотворную икону святого Николая Угодника. Поэтому здесь было множество греков-черноризцев, на фоне которых цвет кожи Феликса, иногда все-таки заметный под «язвами» и кровавыми «культями», не привлекал повышенного внимания. Правда, пришлось подраться на кулачках с другой шайкой, претендовавшей на прибыльное место внутри Китай-города. Бойцы Василька разбили несколько голов и вынудили пришельцев отступить, причем Феликс едва успел войти во вкус мордобоя, как все уже закончилось. После этого он заговорил с Васильком о том, чтобы стать, вместо нищего, нормальным разбойником, но тот пресек надежды ван Бролина.