Кровавые сны

— Ты не забыл мою просьбу, атаман? — Феликс обратил внимание, что Василько отводит от него взгляд, старается не смотреть в глаза.

— Нет, — обычно довольно-таки благодушный со своими и словоохотливый Василько на этот раз был странно неразговорчив.

— Если я чем-то провинился перед тобой, — начал Феликс, но Василько не дал ему договорить.

— Отведи его, Тренько, сам знаешь, куда. Только переоденься хоть в рясу, что ли, — поморщился он, обращаясь к Феликсу. — Скажешься греческим иноком, если спросят.

— Благодарю тебя, атаман, — с чувством сказал Феликс, приложив правую руку к левой стороне груди.

Беспокойство, однако, не покидало его, пока они с Треньком шли, вдоль болотистого берега Яузы, у которой люди селились неохотно. Здесь располагались самые бедные и неухоженные строения Москвы, дорога петляла, огибая речные извилины, огромные лужи затрудняли ходьбу, свиньи с поросятами, козы, гуси и куры слонялись тут под присмотром одетых в рванье старух и грязных босых детей. Феликс подумал было, что скверное предчувствие у него из-за бессонной ночи, это иногда бывало у метаморфа, который ненавидел, если ему не давали, как следует выспаться. Вскоре они свернули к женскому Ивановскому монастырю и Феликс в потрепанной черной рясе, знавший молитвы исключительно на латыни, еще больше обеспокоился. Стена вокруг монастыря была восстановлена еще не полностью, так что иные монастырские избы могли восприниматься как обычные городские строения, неотличные от прочих на Москве.

Старая рябая монашка вышла из такой избы с деревянной бадейкой в руке и выплеснула ее смрадное содержимое в протекавший рядом ручей. Тренько вдруг остановился и жестами стал объяснять Феликсу, что он должен быстро посмотреть на что-то или на кого-то в этой избе, а потом сразу уйти. Даже убежать.

Все еще ничего не понимающий Феликс нерешительно вошел в сени, где его чуткий нос едва не повернул ван Бролина вспять, однако волей он заставил себя переступить порог. От вони заслезились глаза.

Прямо на земляном полу на каких-то грязных тряпках здесь лежали тяжелобольные и умирающие. Вероятно, те, кто имел хоть малую возможность уползти на свежий летний воздух, непременно воспользовались бы ею. Оставались лишь такие, чье свидание с апостолом Петром было делом считанных часов или дней.

Феликс не сразу даже понял, что перед ним тринадцатилетний теперь уже Габри — тот был в беспамятстве, метался в жару, весь покрытый жуткими пятнами. Европейцы знали эти признаки страшной болезни, по-латыни именуемой variola. На Руси ее называли оспой.

— Вот мой брат, — сказал он Треньку, вынося Габри на свежий воздух. Худое горячее тело почти ничего не весило.

Тренько попятился назад, замычал, показал жестами, что нельзя такого заразного больного нести в баню к Васильку. Девичьи лица, показал Тренько, могут попортиться.

— Ты можешь мне помочь? — попросил Феликс. — Нужно место, чтобы его выхаживать.

Тренько развел руками, его уродливое лицо без ноздрей искривилось еще больше, в глазах показались слезы. Он ткнул пальцем в рябую монашку, которая с любопытством уставилась на них. Феликс припомнил, что уже переболевшие оспой люди могут ухаживать за больными, не рискуя заразиться. Лишь один раз в жизни эта болезнь бывает страшной. Тренько настойчиво жестикулировал, упрашивая Феликса оставить больного под присмотром рябой сиделки. Наверное, его единственный московский друг переживает, что зараза может пристать к самому Феликсу. Не исключено, что так оно и есть — способна ли кровь метаморфа противиться оспе, он узнает в свое время, пробыв несколько дней возле больного друга.

Стояла середина лета — хоть в этом Габри повезло. Феликс оставил его в стогу сена за городом, накормил похлебкой, сваренной за полушку знакомой женщиной из Мельничной слободы, которая подрабатывала у Василька прачкой, судомойкой и уборщицей. Добрая женщина, чей муж лишился ног во время последней битвы с татарами, согласилась готовить каждый день для больного, и Феликс вернулся в баню, размышляя, как ему быть дальше. Тренько расстался с ним еще ранее, проводив до землянки, в которой жила прачка, и, скорее всего, уже успел объясниться с братом. На входе в баню стояли двое васильковых лиходеев. Один из них поднял могучую лапотную ногу и перегородил ею вход в сени.

— Монашкам сюда боле хода нет, — сказал он лениво.

— Херовое время для шуток ты выбрал, — удивился Феликс, останавливаясь.

— Какие шутки, блаженный, — рассмеялся второй душегуб. — Василько тебе от постоя отказывает. Не дозволяет заразу в его светлицу волочь. К тому же не порадовал ты его прошлой ночью, мнится атаману, ты самое ценное заначил, а ему только рухлядь и мелочь приволок. Ложись вон спать при дровах, пока совсем со двора не прогнали.

— Я могу поговорить с атаманом? — Феликс лихорадочно раздумывал, приходя к выводу, что вряд ли члены шайки, с которыми он никогда прежде не пересекался в делах, задумали дать отповедь пригретому иноземцу без ведома своего господина.

— Ну, посуди сам, детинушка, — выпучил глаза первый лиходей, чья нога в лапте до сих пор упиралась в дверной косяк. — Ежели б хозяин расположен был с тобой разговоры разговаривать, то стали б мы тут торчать?

Феликс отошел на тридцать-сорок саженей, вдохнул свежий речной воздух, глядя на зеленый берег Яузы, в это время года позволявший забыть, насколько вокруг все неприглядно устроено. Почему Тренько не вышел к нему, спрашивал себя самого Феликс, тоже испугался оспы, или ему запретил брат?

Просверк знакомого сарафана, звук осторожных шагов, — из-за прибрежных деревьев показалась Груша, сделала знак, чтобы он шел за ней, снова скрылась в зелени. Феликс, разглядевший признаки тревоги на лице девушки, обернулся: двое лиходеев, кажется, не увидели Грушу, их взгляды были обращены лишь на самого ван Бролина.

Он нагнал ее не скоро, пройдя вдоль берега полверсты, не меньше. На Груше, обычно спокойной, не было лица.

— Беги, Федя, — она обдала его лицо горячим дыханием, — Василько погубить тебя измыслил, мнится ему, ты утаил от него драгоценности, скрыл на теле, в карманцах потайных, аль зарыл где. Хочет он тебя обыскать, а, если не найдет, чего ищет, будет пытать, пока не сознаешься.

Феликс глядел на хорошенькое лицо, забывая моргнуть. Он видел Грушу сотню раз, голую и одетую, рядом с собой и с другими мужчинами. Ходили слухи, что она не простая девушка, что ее семью казнил безжалостный царь Иван, разоривший шесть лет назад ее родную Тверь.

— Спасибо тебе, — сказал Феликс, наконец. — Возвращайся. Тебе не поздоровится, если нас увидят вместе.

— Нас и сейчас видит безносый, — сказала Груша спокойным голосом.

Феликс резко обернулся и увидел, что неподалеку, между деревьями, стоит Тренько и наблюдает за ними.

— Он обязан мне жизнью, — усмехнулся Феликс. — Думаешь, это ничего не значит?

— Смотря для кого, — ответила Груша. — Царь Иван и вся Москва были обязаны князю Михайле Воротынскому, [39] который разбил татар в жаркой битве четыре года назад. Возможно, владыка небесный ценит людскую благодарность, но для земных владык это пустой звук. А безносый даже не земной владыка, но брат атамана, который уже решил твою судьбу.

— Я бы с радостью послушал про князя Михайлу, — Феликс взял руку девушки и поцеловал ее. Она едва не одернула кисть, непривычная к такой ласке. До чего красивые у нее глаза, впервые дошло до Феликса, как я раньше этого не разглядел? — Но тебе пора. Если Тренько последует за мной, я решу, как с ним быть.

39

Князь Воротынский, победитель татар при Молодях (1572), через 10 месяцев после битвы был отправлен в темницу, где его подвергли пыткам по обвинению в колдовстве. Когда стало ясно, что Воротынский не признается, Иван IV сослал его в монастырь, по дороге в который искалеченный 63 х-летний князь скончался.