Кровавые сны

В самом деле, для состоятельного человека, коим являлся Генрих фон Штаден, исполнение просьбы Феликса не составляло особенного труда. Выгоды от представления к венскому двору, в которое поверил бывший опричник, неизмеримо перевешивали скромные запросы явившегося в неурочный час латинского монаха. Мысливший категориями больших денег и сложных интриг, фон Штаден даже не мог представить, что его посетил не облеченный никакими особыми тайными полномочиями нездешнего происхождения мальчишка. В сотнях верст вокруг Москвы не было других столь молодых людей, владевших европейскими языками. Поверить в иезуита, выполняющего некое секретное задание, было много легче, нежели в правдивую историю самого Феликса, поведай он таковую без утайки.

Как бы то ни было, а закат этого дня провожал одноколку, запряженную каурой кобылкой, рядом с которой шагала молодая девушка, на облучке сидел широкоплечий малый в надвинутой на лоб войлочной шапке, а на сене позади него лежал без сознания мальчишка, весь в язвах и струпьях от оспы. Настоящим чудом было то, что когда ван Бролин погрузил горячего Габри на тележку, тот открыл гноящиеся глаза и перекрестился, глядя на деревянную церковь.

— Феликс, это за мои грехи, — сказал он по-русски, спустя несколько ударов сердца добавил: — Прости меня, если можешь.

Больше он не произнес ничего, и все попытки Феликса обратиться к другу пропали втуне — Габри снова погрузился в забытье. Но теперь ван Бролин начал верить, что все у них закончится хорошо. Вечером, встав у какой-то реки, они заварили в котелке собранные Грушей ромашки, Феликс дал Габри выпить настой, а после обтер его худое тело, смочив лоскут полотняной ткани, отодранный от простыни, в ромашковом вареве.

На другой простыне они с Грушей провели ночь, прямо под сенью ближайших деревьев. Девушка до смерти боялась ночных звуков, уханья сов, хлопанья крыльев, далекого волчьего воя. Феликс потешался над ее страхами, говоря, что люди намного страшнее, и лес — единственный их настоящий друг. Наконец, она уснула, и ван Бролин смог перетечь, чтобы наспех поохотиться в ближайших зарослях. Крупный заяц был ему наградой, правда, Груша вновь перепугалась, увидев наутро заячью тушку, и пришлось ей придумывать со сна историю о том, что заяц забрался прямо к ним на простыню.

Это были изумительные дни середины лета, когда страда у крестьян, когда Габри потихоньку начал идти на поправку, но своим видом все еще ужасал встречных, не склонных связываться с проверками девушки, везущей на тележке больных братьев. Завидя на дороге встречную повозку или конных, Феликс ложился в обнимку со своим явственно изуродованным болезнью другом, и ни у кого пока что не возникло желания перевернуть его и начать копаться в тряпье, запачканном оспенным гноем.

Но самые чудные мгновения переживали они с Грушей, когда ночевать доводилось у берега реки или озера, в котором можно было искупаться. Раздетые молодые любовники заходили в воду, смывая с себя дорожную пыль и пот, резвились на ночных плесах, ласкали друг друга на ложе из трав, или прямо в воде. Не раз и не два Феликс видел кошачьим зрением, как смотрят на них глаза лесных и речных существ, порой недобрые и завистливые. Но не было никого среди водяных, русалок и леших, кто осмелился бы бросить вызов оборотню. Медведи лакомились медом и ягодами в летнюю пору, волки охотились по двое, не собираясь в стаи, заботились о пушистых волчатах. Люди, только люди в эти волшебные дни несли с собой зло.

— Я думаю, что затяжелела от тебя, любовь моя, — сказала Груша однажды, сидя на нем в лунном свете с распущенными темными волосами, белокожая, пышногрудая, в расцвете молодой красоты.

— Думаешь, или уверена? — спросил пятнадцатилетний Феликс, не испытывая особенных чувств. Он ненадолго задумался о том, что надо бы крестить Аграфену по католическому обряду, а потом увидел Габри, который с жадной тоской на обезображенном лице глядел на них из-за дерева.

— Еще не уверена, — засмеялась Груша, — но я очень хочу этого.

Ее круглые груди запрыгали от этого смеха, как туго набитые кожаные мячики, которыми играют маленькие дети, Феликс наклонил девушку к себе и начал целовать, а когда вскоре посмотрел на то место, где прятался Габри, больше уже не увидел друга. Надо в следующий раз отойти подальше, решил, засыпая, Феликс.

Между тем, приблизилась засечная черта Московского царства, рубежи, на которых все пути-дороги были перекрыты непреодолимыми для татарской конницы преградами из срубленных деревьев. Движение к югу привело бы спутников к местам, где можно было наткнуться на казачьи разъезды и стрелецкие отряды, патрулирующие границу. Груша, переговорившая со встречным пожилым крестьянином, узнала, что двигаться далее на юг теперь стало опасно — их могли принять за беглых крестьян, а потом, обнаружив, что задержали иноземца, объявить всех троих лазутчиками, с которыми расправа была короткой и жестокой. Феликс ночью думал, как быть, лежа с открытыми глазами под звездным небом, и решил наутро свернуть к западу. Селений на этом направлении становилось все меньше, дороги были еще более заброшенными, чем в Ливонских и Псковских землях. То и дело путь им преграждали реки, через которые иногда целыми днями приходилось искать брод. Мертвые деревни, иногда с не похороненными скелетами в домах и заросшими молодым леском полями, стояли памятью этой земли о страшных годах опричнины и татарских нашествий.

— Мой грех, мой, простишь ли меня, господи, — причитал Габри, молясь по-русски, крестясь справа налево. Того ли человека я везу, иногда спрашивал себя Феликс, это не толковый, рассудительный умница-Габри, которого я знал, но суеверный и растерявший весь разум юродивый московит. Ван Бролин гнал от себя скверные мысли, но они все равно появлялись. Однажды он уснул, зверски вымотавшись на переправе, а проснулся от звука голосов болтающих Груши и Габри.

— У тебя нет ума! — закричал он на девушку, вскакивая, — но ты-то, Габри! — и он ругал друга по-фламандски, пока тот едва не разревелся от обиды.

Плюнув, Феликс заграбастал Грушу, раздел ее и бросил в реку, через которую они недавно переправились, следом разделся сам и обнял ее прямо в воде, теплую, дрожащую, покрытую гусиной кожей.

— Не бойся, — утешала его Груша, — Гаврила выздоравливает, от него уже ничего подхватить нельзя. Ты правда из-за меня так распереживался? Любишь свою Грушу? Скажи! Еще скажи!

Сердиться на нее не было никакой возможности, Феликс привязывался все больше и больше к ее губам, рукам, волосам, запаху, голосу. Она говорила, что это чувство называется любовью, и он верил ей. Этим вечером прошел сильный ливень, от которого Габри укрылся под телегой, а они любили друг друга под струями дождя. Утром Габри встал и решил прогуляться, пока его друзья еще спали, не размыкая объятий. Силы быстро возвращались в молодое тело, он зашел довольно далеко и наткнулся на группу странных вооруженных людей с длинными чубами на отскобленных лезвиями до сизого цвета головах. Точнее, конный отряд наткнулся на мальчишку в обносках с оспенными струпьями на лице. Разглядев следы болезни, эти необычные казаки крикнули Габри, чтобы тот не приближался к ним, иначе они его застрелят. Вняв просьбам горемычного мальчишки, они все так же издалека сказали ему, что под ними Муравский шлях из Московского княжества на юг, в степи, где хозяйничают крымчаки. Татары в этом году не собрались в большую орду, но их мелкие шайки, промышляющие на шляхе, не стали от этого менее опасными. Двигаясь по Муравскому шляху на юг, можно было добраться до Московских засечных рубежей, и далее — до Киева и Черкасской крепости, относящихся уже к владениям Польской короны.

— Едем по Муравскому шляху! — крикнул Феликс, воодушевляясь. — Если увидим клубы пыли на дороге, тут же сворачиваем в лес.

Габри привычно лег на одноколку, подложив руки под голову, а Груша пошла впереди. На этот раз Феликс тоже оказался рядом с ней, только с другой стороны от лошадиной головы.

— Аграфена, сердце мое, — торжественно сказал Феликс, — мы скоро узрим храмы истинной веры, где литургию читают по-латыни.

Груша молчала, переставляя ватные ноги, Феликс подумал, что от усталости.

— Ты согласна пройти крещение по Римскому обряду?

— Ой, Феденька, мне дурно, — она стала оседать прямо в дорожную пыль.

Феликс остановил лошадь, поднял девушку и почувствовал жар. Габри, видя неладное, молчал, соображая, что все это значит.

— Если бы это был не ты, Габри, а чужой человек, убил бы к дьяволу, — в сердцах прошептал Феликс, бережно укладывая девушку рядом с другом на телегу.

К вечеру язвы покрыли тело и лицо Груши. Ее организм был взрослее и сильнее, чем у Габри, периоды беспамятства каждый день чередовались с периодами ясного сознания, когда она слабым голосом просила прощения у Феликса, заверяла его в своей вечной любви, обещала, что будет ждать его на небе. Теперь они в день проезжали не более десяти верст, Феликс обмывал Грушу настоем из ромашек, как раньше делал это для Габри, успевал собирать овес на заброшенных полях, да еще и охотился по ночам, чтобы кормить больную любимую и выздоравливающего друга бульоном.

В один из дождливых дней ранней осени они не сразу увидели приближающихся всадников, которые на мокрой дороге не поднимали привычных летних туч пыли. Вина за это была целиком Феликса, поскольку Габри постоянно жаловался, что стал хуже видеть, тем более, не было надежды на покрытую язвами и струпьями Аграфену.

Феликс успел свернуть и погнал кобылку по бездорожью среди деревьев, потом у одноколки соскочило с оси колесо, и стало понятно — им конец. Пятеро всадников в цветных халатах и войлочных, подбитых мехом, малахаях въехали за ними в лес, натягивая луки. Габри, скатившись с наклоненной телеги, поднялся на ноги и побежал в чащу, удивляя Феликса резвостью. Ван Бролин выломал оглоблю из упряжи, готовясь встретить врага, но Груша, тоже упавшая с телеги, вдруг поднялась на ноги и пошла навстречу татарам, избавляясь от одежды, чтобы они могли видеть признаки болезни во всем их безобразии. Возможно, в ее помраченной жаром голове было желание отпугнуть извечных похитителей русских людей, а может быть, она просто отвлекала на себя внимание, давая Феликсу и Габри возможность скрыться в глубине леса. Ван Бролин никогда не узнал, чем руководствовалась девушка — татары дали залп из луков, и бедная Груша опрокинулась на спину под ударами сразу нескольких стрел. Феликсу пришлось перескочить через нее и, пользуясь тем, что ни у одного из врагов новая стрела еще не была наложена на тетиву, он широко повел своим орудием, сметя из седел сразу двоих татар. Остальные развернулись и помчались к дороге, устрашенные силой и безумной свирепостью Феликса, исказившей его лицо. Метнув оглоблю, как копье, он попал в ноги одной из удирающих лошадей, та с жалобным визгом рухнула, сбрасывая всадника. Обернувшись в седле, двое отступавших татар послали в него стрелы. Одна пролетела далеко в стороне, а другую Феликс поймал рукой, даже не задумавшись, что такого особенного он совершил. Подхватив лук одного из спешенных им врагов, Феликс наложил стрелу и послал ее в сторону убегавших. Проследив ее полет над головами татар через Муравский шлях в лес на другой стороне дороги, Феликс сорвал саблю с упавшего врага и зарубил троих, еще шевелившихся и пытавшихся отползти. Потом добил лошадь, у которой были переломаны передние ноги.