Круть
Шрифт:
– Меня тоже. Но разумно предположить, что божественный акт воли был чисто творческим действием, а все эти балансы материальностей возникли как его следствие сами.
– Но Ахилл ведь не Бог.
– Падшие духи – это обезьяны Бога. Они тщатся походить на Создателя – но не обладают всеми его возможностями. Однако для нас их магия очень похожа на божественную силу.
– Понимаю, – сказал я. – Вернее, пытаюсь.
– Мы говорим не про физику, а про магию. Астероид – просто условность. Соблюдение приличий.
– Ничего себе условность.
– Божественные действия, Маркус,
– Что это за слуги-гномики?
– Законы природы. Космическая катастрофа позволит Ахиллу проявить свое могущество, не срывая с нашей реальности божественных покровов. Формально устои мироздания не обрушатся. Но это событие будет чем-то вроде бесстыдной гигантской подтасовки, к которой нельзя придраться. Примерно как ваши древние аукционы по продаже госимущества.
– Не припоминаю.
– Черт, вам и это стерли. Хорошо, скажу по-другому. Это будет чем-то вроде обратной съемки, когда из лужи и осколков на полу складывается ваза с цветами – и прыгает на стол. Видели такое?
Я кивнул
– Вот так же точно из руин нашего мира возникнет новый мезозой. Все физические параметры и силы – облака пыли в стратосфере, парниковые газы, лава, я не знаю, что там еще – будут выполнять свою работу в соответствии с законами природы. Но результат задан заранее. И именно под него подстроится удар астероида.
– Но как?
Ломас пожал плечами.
– Мы живем в линейно разворачивающемся мире с энтропией. Ахилл занят обратной съемкой и фокусами. Мы не можем понять его методы с помощью нашей науки, он сам про это сказал. Мы можем лишь проверить конечный баланс. Уверяю вас, что вся бухгалтерия совпадет. Из кратера астероида вытекает в точности столько же воды, сколько втекает в лагерные трубы. Ахилла невозможно победить обычными методами.
– Но мы можем хотя бы попробовать, – сказал я.
– Что вам приходит в голову?
– Самое простое, – сказал я, – это захватить колонию и разрушить их водокачку.
– Мы уже связались с сердоболами, – ответил Ломас. – Они теперь знают все, секретничать больше нет смысла. Даже Сердюкова поставили в брифинг.
– А его-то почему?
– Сердоболы думали, мы так хотим. Корпорация брала с него подписку о неразглашении, он своим и доложил. Но это нам кстати.
– Он вернулся в колонию?
– Он пока в Москве. Сердоболы больше не могут войти на территорию ветрозоны. Там появился какой-то экран вокруг.
– Внутри остался кто-нибудь с преторианским имплантом?
– Нет, – сказал Ломас. – Я допускаю, что Кукер не просто так этого Сеню чикнул. Но с дронов мы их пока видим.
– Что там происходит?
– Крутят, – сказал Ломас. – Слушают песни и крутят. Улан-баторы стоят на постах. Все как обычно. Еды у них много. Видимо, заключенные и персонал находятся в каком-то трансе.
– Тогда... Можно попробовать построить дамбу. Остановить реку до того,
как она попадает в трубы.Ломас махнул рукой.
– Ерунда это. Вы полагаете, Ахиллу есть разница, откуда отправлять воду на астероид? Он может связывать любые точки пространства. Зря потратим время.
– А если попробовать нанести по колонии удар с воздуха?
– Мы как раз обсуждаем эту возможность с сердоболами, – ответил Ломас. – Но продуктивнее будет другой путь.
– Какой, адмирал?
– Если английская разведка не врет, всесилие злых духов ограничено милосердием Господа. Я верю, что Господь в своей любви к миру оставил нам шанс. Мы должны найти печать, под которой скрыта погибель Ахилла.
Я подумал, что правильнее все-таки обращаться к Ломасу «епископ».
– Вы про Варвару Цугундер?
Ломас кивнул.
– Я еще раз прослушал полиграф-допрос Сердюкова, – сказал он. – Там есть информация про какую-то Рыбу, которая знала Варвару Цугундер.
– И еще про книгу, – добавил я. – Я ее видел у вас на столе.
– Да, – сказал Ломас. – До меня дошли те же слухи, поэтому я ее и читал. Но в этой книге нет даже намека на Варвару. Ни строчки. Давайте для начала займемся Рыбой. Она жива и в банке. Сейчас я вам ее покажу.
Над столом возник экран, и я увидел глубоководную съемку с корпоративного фида – служебное посещение чужой симуляции. По отметкам на краях поля было ясно, что в симуляцию погружается кто-то из нашего отдела. Ломас удвоил скорость, и происходящее превратилось в страшноватый мультфильм.
Наблюдатель приближался к флюоресцирующему дну океана. Оно было неровным и походило на горный каньон, снимаемый с дрона.
Я увидел вдалеке голубой луч – и камера направилась в его сторону. Мы приблизились к источнику света, стали спускаться в какую-то заросшую лохматыми водорослями пропасть – и вдруг передо мной оказалось совершенно жуткое существо.
Это была огромная красная медуза, состоящая из множества желеобразных колоколов, как бы вложенных друг в друга. Под ними колыхались длинные щупальца – судя по всему, ядовитые. Но самой пугающей деталью был женский торс с человеческой головой. Лицо медузы напоминало древнюю лаковую маску и было по-своему миловидным. Японская эстетика безумия. Шедевр художника, создающего ужасы для аниме.
Будто всей этой жути было мало, из женской спины торчало похожее на корягу длинное удилище со светящейся плошкой на конце. Видимо, так это порождение тьмы привлекало к себе пищу.
Камера приблизилась к медузе и замерла прямо перед ней.
Ломас выключил запись.
Хорошо, что он это сделал. Меня охватил страх.
Словно я уже видел в ночном кошмаре и эту бездну, и эту фурию мрака. Какое-то воспоминание давило изнутри – но не могло прорваться на поверхность.
– Что скажете? – спросил Ломас.
– Мне страшно. Кажется, в мозгу вот-вот что-то лопнет.
– Знаете почему?
– Нет.
– Из-за коррекции памяти. Если после нее показать стертый материал, человек не вспоминает, что видел это прежде. Но всегда воспринимает увиденное гораздо более драматично, чем в первый раз. Иногда в позитивном смысле, иногда в негативном.