Крыло

Я уже знал, что попрошу. Просто чтобы знать, что из вонючей камеры я точно выберусь, пусть и экстравагантным образом, какое-то отрицание меня не оставляло.

— И что делают Странники? В чём смысл вашего существования?

Он разразился булькающим хохотом. Он смеялся долго, сплёвывая кровь и заходясь новым хохотом.

— Смысл? Всё просто! Ты поймёшь сразу после возрождения! Это очень просто, но если я объясню — ты не сможешь этого осознать.

Он не соврал. Смысл действительно был очень прост. Я всё понял, увидев, как перерождаются души. Как освобождаются, очищаются и начинают новый путь. Нет кармы, нет колеса сансары и прочей чепухи. Для обычных смертных нет, но не для Странников, что иронично, на мой взгляд.

— И что нужно сделать, чтобы стать Странником?

— Дать согласие, — ответил мой сокамерник.

Грязная камера где-то в заднице мира. Двое заключённых, ждущих пыток и казни. И феерический по уровню безумия разговор.

— Ты согласен стать бессмертным?

Я хорошо помню этот момент. Меня поразило странное чувство. Всё, сказанное им, вмиг стало реальным, почти осязаемым. Всё стало правдой, столько же очевидной мне, как и правда о моей скорой смерти от пыток. И потому я колебался, хотя считал, что точно отвечу положительно. И неважно, врал Странник или нет, это не имело значения. Если врал — я ничего не терял. Если же всё это было реальностью... Теперь я точно знаю, что всё было реальностью.

— Да. Я согласен.

Он кивнул. С каким-то облегчением даже.

— Помни. Тебя будет преследовать смерть. Она будет идти за тобой по пятам, но интересовать её будешь не ты. О нет, малыш. У нас, а теперь и у тебя с ней особые взаимоотношения. И нет, это ни какая-то разумная сущность, я говорю метафорами. Ты поймёшь. Когда тебя первый раз начнут называть каким-нибудь Жнецом, Хищником, Палачом, или чем-то подобным, ты поймёшь.

Я не удержался от смешка.

— Сколько пафоса.

Странник рассмеялся.

— Не без этого. Прощай, парень. Прощай, Крыло. Извини, не составлю тебе компанию в ближайшие дни. Из разговоров этих обезьян с автоматами я понял, что его величество, — он произносил это с желчью в голосе, — приедет только через три дня. Постарайся истощить себя голодом за это время, это всё, что я могу посоветовать. Ну или убиться об охрану. Теперь тебе не стоит опасаться смерти.

Он закрыл глаза. И затих. Столь резко, что я даже удивился. Мне казалось, что он хотел сказать ещё что-то, что он оборвался на полуслове. Теперь я вряд ли это узнаю. Но всё, что он рассказывал, я постарался запомнить, вновь и вновь прокручивая в памяти.

Я не погиб в той камере. На следующий день на особняк напали друзья Странника, прилетевшие, чтобы вытащить его. Хмурый, мрачный верзила с очень умными пронзительными глазами и тренированная женщина, явно больше занимавшаяся военной подготовкой, чем посещением салонов красоты. Они расспросили меня о Страннике, о его последних днях. О нашем разговоре я умолчал, и они не спрашивали. Кажется, вообще не думали, что какой-то разговор на подобную тему мог состояться. Думаю, их он не посвящал в эту тайну.

Меня вернули в цивилизацию и подкинули немного денег, отпустив на все четыре стороны. Пару лет я держался подальше от приключений, попытался создать семью, но не получилось. Призраки меня не отпускали, а девушка была не из тех, что готовы залечивать душевные раны партнёра. Я вернулся к оставленному ремеслу и через несколько лет погиб в бою.

Луна скрылась за линией стен. Небо начало заволакивать тучами. Я протянул руку и мне на ладонь упала первая капля.

Сегодня ночью начнётся война. Потому что иначе меня бы здесь не было.

Глава 25

Тихо напевая «Ночь перед боем» едва различимым шёпотом, я сидел в камере.

Отсутствие часов не позволяло ориентироваться во времени. Подсознательный страх, что вот-вот через узкие зарешечённые окна в блок ворвутся первые лучи рассвета, а чуда так и не произойдёт, вызывал лёгкое умиление. Я не знал, который час, и потому оставалось только ждать. Впрочем, лёгкую дрожь от адреналина, который уже начал вырабатываться организмом при ожидании скорых неприятностей, я ощущал и даже был ей рад.

В блоке стояла тишина, но абсолютной она не была. Множество приглушённых звуков создавали ночную колыбельную, неприветливую к людям. Доносящийся откуда-то издалека лязг металла, свист ветра, гул воды в трубах где-то в толще стен, тихий разговор тюремщиков, чьё-то похрапывание, непонятные шуршания. Я вслушивался в каждый звук, потому что не хотел пропустить начало.

Но первым пришёл свет.

Вместо лучей рассветного солнца, сквозь решётки к нам ворвалось мистическое сияние, переливающееся бирюзой и перламутром.

Началось.

На какие-то мгновения пропал звук. Ночная тишина сменилась давящей пустотой. И в этой звуковой пустоте начала подниматься одна низкая, ввинчивающаяся в мозг, нота, весьма болезненная.

В мистическом нереальном свете вижу заключённого в другой камере. Он беззвучно открыл рот в невыразимом крике, невыразимом и беззвучном. Схватившись руками за голову, он бьётся в агонии, напуганный, паникующий.

Свет мерцает.

Раздаётся грохот, единичный одномоментный хлопок, не взрыв, но мощный удар, за которым лишь на секунду опаздывает ударная волна, бьющая по стенам тюрьмы. А за ними бежит волна грохота. Грохота сейсмического удара, грохота дрожи земли, грохота трескающегося камня и рушащихся зданий. Землетрясение.

Пол подпрыгивает под моими ногами, бросая меня в стену. С потолка сыплется пыль, вызывая у меня нешуточный страх. А выдержит ли такой удар тюрьма? Не обвалится ли стена, похоронив всех нас под своими обломками. Но тряска сразу прекратилась. Светопреставление закончилось, а писк ещё стоял в ушах после ударной волны.