Крысолов

Сил у эльфира, сразу после “ужина”, было более чем достаточно. Проклятия скатывались с него или настолько быстро переставали работать, что Арен-Хол чуть не упустил контроль над ситуацией. Плюнул на мудрости и по-простому вломил. Эльфир на какое-то время замер, словно факт насилия ввел его в ступор, а потом воспользовался голосом.

Заткнуть пасть было никак, разве что вдавливать полукровку лицом в раскисшую от возни траву, но тот вырывался. Ростом он был почти с него, но уже в плечах и по-эльфийски тонкий, что впрочем не слишком влияло на физическую силу, да и не она была главным оружием. Арен-Хол сквозь заглушки и артефакты от “зова” слышал этот невыносимый не-звук, выматывающий душу, вибрирующий и раздражающий.

Зубы ныли, зверски болели уши, ломило в затылке, щиты шли волной и добавляли хаоса в звучание, но Арен-Хол тянул мрак сквозь незапертую щель за грань. Пытался затопить океаном упрямый светляк, но тот продолжал вспыхивать, стоило хоть на миг ослабить давление. Казалось, удержит тварь до рассвета – и тот сдастся.

Подмога если и прибыла, то в устроенный на пустыре хаос не лезла. Арен-Хол уже смирился, что его накроет откатом от количества пропущенной сквозь себя силы, потому с упорством маньяка продолжал тянуть и давить.

Плотно обтянувший голову набрякший капюшон и залепившие лицо полукровки серые от грязи волосы мешали рассмотреть что-то, помимо ничем не примечательного подбородка и ощеренных клыков.

Эльфир вдруг обмяк и рассмеялся.

– Что веселого, тварь?

– Мы можем очень долго здесь возиться, валяясь в грязи, пока у нас обоих не иссякнут силы.

– Не иссякнут.

– Твоя возможность черпать из бездны мрака, ограничена, ты скоро начнешь слабеть, ты уже слабеешь.

– Ты тоже.

– Возможно, но я это переживу, а ты нет, я ведь могу взять и у тебя, ты вполне достоин моего внимания, убийца.

– Я не убиваю, я наказываю. Очищаю мир от тварей.

– И чем ты отличаешься от меня?

Арен-Хол замолчал. Было тихо. Он даже не сразу понял, как вокруг тихо, хотя призванные им силы продолжали ранить землю за границами образовавшегося купола, он сам продолжал чувствовать проходящий сквозь тело поток, удерживать полукровку, спеленутого расползающимися и вновь наслаивающимися ловушками и проклятиями, и что полукровка почти не размыкал губ, когда говорил. Смотрел странными глазами, в которых уже почти не осталось алого, только первозданный мрак и долгие сверкающие звезды.

А потом услышал… колыбельную. Больше всего это было похоже на колыбельную. Так могла бы петь его мать для него или его будущая жена, покачивая кроватку с его будущим сыном в детской…

…белым по белому. Низкое кресло, узкая кровать, столик, комодик, плетеная колыбель, привязанная к потолку. Застывшее время. Единственное темное и живое – орхидея, вросшая в раму окна. На коротком одеревеневшем стебле темно-пурпурный, практически черный цветок, похожий на разбитое, искореженное сердце или испачканную детскую ладонь, прижатую к стеклу…

– Солнце сядет, сгинет день,

У порога встретит тень…

Тихо, тихо, мягко тьма

Убаюкает тебя.

Спи-усни, приснится сон,

Позовет за флейтой он.

Огоньками по тропе

Приведет тебя ко мне, – звучал-звал голос и флейта.

Где-то там и здесь, словно отразившееся во множестве зеркал эхо. А из-под кокона удерживающей эльфира тьмы упрямо било золотом, насквозь, тонкими струнами, как солнце сквозь плотный облачный слой.

– Я иду. Иду к тебе, свет мой, весь, сколько есть, – закрывая глаза и будто бы выцветая, шевельнул губами эльфир и странно изогнулся, будто собирался вывернуться из собственной шкуры.

Арен-Хол выбросил руку, срывая с его головы капюшон. Цапнул за растрепанный пучок, закрепленный криво завязанной лентой, но только ленту и схватил. Волосы протекли сквозь пальцы туманом, а сам полукровка распался гаснущими в этом тумане искрами вместе с тишиной, больно ранящей обещанием тепла и покоя.

Плетения схлопнулись. Арен-Хол невероятным усилием сознания, гаснущего под гнетом наваливающегося отката, стянул переход за грань, влил часть потока в каркасы щитов, пожалел, что не озаботился прихватить хоть парочку пустых накопителей, стиснул руку с жалким трофеем и… все.

. . .

Так отвратительно Арен-Хол себя не чувствовал с утра после выпускной вечеринки в Академии.

Не так уж эта Академия была ему нужна, и не такими уж замшелыми формалистами были отец и дед, раз решили, что нужно сделать аванс в сторону новых порядков и отправить в гнездилище другой стороны (читай плебеев и будущих функционеров конгрегации) хоть одного отпрыска. Может уже тогда чуяли, что опоры рода из него не выйдет?

После завершения Академии (большей частью экстерном) не проходило и недели, чтобы кто-нибудь из старших не намекнул, что суждения, чрезмерная лояльность и одобрение части реформ конгрегации проистекают от сомнительного образования и не менее сомнительного круга общения во время оного. Но ведь Арман Тан Холин был там не единственным “золотым ребенком”.

Элита платила за уже изученные под домашним присмотром науки, рассматриваемые чуть под другим углом, из собственного кармана и держалась особняком от прочих. Но казусы случались. В условных приятелях у Тана Холина значились не только родовитые отпрыски. Это впоследствии, когда ему отказали от дома, только пользу принесло.

Осознав, ориентируясь на ощущения тела и окружающие запахи, что он находится в доме исцеления, Арен-Хол кое-как разлепил веки. Зрение сфокусировалось и разочаровало: темноволосая сиделка была не Терин, за которую он ее принял, непривычно и неудобно дрогнув сердцем.

Ему дали напиться, помогли привстать. Прикосновения рук и упругой груди к плечу вызвали новый прилив раздражения, словно Арен-Холу пытаются всучить подделку вместо оригинала.

– Сколько я?

– Почти двое суток, светен.

Закрыл глаза.

Поздно. Упустил. Теперь заново. Почти. Тьма…

Дернул ртом, отсылая сиделку прочь. Ушла и сразу стало комфортнее. Даже браниться от бессилия расхотелось. Толку?

Дар улегся. Арен-Хол ощущал его едва-едва, и это тоже должно было бы раздражать, и наверное, раздражало, но как-то вяло, отстраненно. Зудели на сгибах локтей и на груди под синей больничной рубашкой стабилизирующие печати. Кисть свело до полной нечувствительности. Разгибал пальцы другой рукой.

Смятый трофей. Узкая красная лента. Помимо разошедшегося узла, пара мелких, более старых узелков, словно ленту пару раз снимали неаккуратно и намертво затянули. Но не так долго полукровка ее носил, чтобы можно было использовать, разве что кому-то из ведьм показать. Светлых волос эльфира, увы, не осталось, но в одном из старых узлов нашелся другой, темный. Лента все же трофей? Или подарок? Должен ведь полукровка где-то как-то жить, с кем-то взаимодействовать? Наверное…

Непривычное опустошение требовало заполнить место, которое занимал дар, чем-то… Чем-то заполнить. Было похоже на голод. Желание. Жажду…