Куда идем мы…

В целом же облачение мужика выглядело настолько круто и дорого, что Четвертый, при всем своем небогатом жизненном опыте, был готов поклясться: если продать весь монастырь на острове Рикорда вместе с его обитателями — дай бог, чтобы хватило на левую штанину диковинного комбинезона.

Тут Четвертый вспомнил, что обитатели монастыря, почитай, все кончились, продавать некого, но почему-то совсем не испугался. Не было ни страха, ни жалости — только тупое безразличие, как будто все внутренности заменили куском бревна. Поэтому Четвертый даже не пошевелился, продолжив наблюдать за мужиком.

Выбравшись из портала, тот не покатился по наклонной, как будто с невидимой горки. Нет, этот визитер, как и положено нормальному человеку, камнем рухнул вниз. Вот только за несколько метров до земли падение резко замедлилось, и он опустился на землю неспешно, как перышко. Непонятная фигня за плечом выпустила при этом несколько клубов дыма.

Оказавшись на земле, он сразу же побежал к Четвертому. Смахнув с него обломки шкафа и кастрюли, он присел перед юношей и без предисловий поинтересовался:

— Бирюк где?

Но, натолкнувшись на неподвижный взгляд Четвертого, мгновенно поправился:

— Настоятель где?

Четвертый, как был лежа, просто немного приподнял руку и указал пальцем:

— Ту-да по-бе-жал.

Слова выходили очень тяжело, юноша как будто с большим усилием выталкивал из себя каждый слог.

Пришелец кивнул и задал очень правильный вопрос:

— Один?

— Нет. Са-ня за ним.

— Худо. — резюмировал обладатель роскошного облачения и вскочил на ноги. — Ты бы, пацан, сховался куда. Здесь сейчас жарко будет, не дай бог зацепим.

И все теми же «легкими шагами» побежал вниз с холма.

Но Четвертый не стал никуда ховаться. Тупое безразличие внутри никуда не делось, вдобавок начала болеть голова. В ней как будто ковырялись железной ложкой, и каждое движение причиняло резкую боль.

Внизу, на перешейке, судя по долетающим звукам, и впрямь началась большая война. Там что-то свистело в воздухе, взрывалось, бабахало, грохотало и материлось. Кто-то, истошно визжа, обещал за Саню страшно всех покарать и проклинал какого-то императора. Потом бахнуло как-то особенно звучно и богомерзкая ругань прекратилась.

Четвертый, у которого страшно болела голова, обрадовался было, но, как вскоре выяснилось — преждевременно.

Обладателя визгливого голоса, судя по насыщенности воплей, начали пытать, и его монологами можно было наслаждаться, нимало не прислушиваясь.

— Нет! Нет! Не — е-ет!!! А-ха-ха! АААА!! Да пофиг, Имп. Пофиг. Да режь меня, режь, что ты вырежешь-то? Бирюк от этого не оживет, а другого скилнутого вы за три часа найти не успеете. Не-ус-пе-е-те!!! А-ха-ха-ха!!! Ты лузер, Имп! Ты слил эту партию! А-ха-ха-ха!!! 70 лет! 70 лет в нужник!!! 70 лет вы готовили эту блудню — и все слилось в сортир! За полчаса! Ты тупой, Имп! Ты реально тупой!!! Сколько лет я мечтал увидеть эту твою рожу!!! Твою вечно самодовольную рожу!!! Как ее перекосит, когда ты поймешь, что мы с Саней просто пришли на десять минут раньше и слили всю твою операцию в унитаз! А-ха-ха!!! 70 лет! Мегатонны влитого бабла!!! И все — пффф! И нету ничего!!! Вообще!!! А — ха-ха!!! Как же я счастлив, Имп, знал бы ты! Сане не повезло — он умер сразу, не успев ничего понять. А я! А я! А-ха-ха! Я видел твою рожу!!! Видел! Твою! Тупую! Рожу!!! А-ха-ха! Как же мне хорошо, знал бы ты!!! Как мне…

Крики как будто ножом обрезало. Хотя почему «как будто»?

Четвертый успокоено закрыл глаза и вырубился.

* * *

В следующий раз Четвертый очнулся, слава Богу, не под открытие портала, а оттого, что его тряс за плечо Шестьдесят Четвертый. Главный насмешник монастыря был непривычно серьезен. И вообще он выглядел неважно — как-то потуснел.

— Ты как — ходить сможешь? — поинтересовался Шестьдесят Четвертый, увидев, что молодой монах открыл глаза.

— Смогу, наверное. — пожал плечами Четвертый.

— Тебя как вообще — сильно зацепило? — поинтересовался насмешник.

— Вообще не зацепило. — равнодушно ответил Четвертый.

— А что валяешься тогда? — оторопел Шестьдесят Четвертый.

Четвертый молча пожал плечами.

— Вставай. — велел боевой монах. — Все уже в трапезной, нас только ждут.

— А почему в трапезной? — безразлично поинтересовался Четвертый, лишь бы поддержать разговор.

— Этот всех собирает. Было бы кого собирать. — и боевой монах длинно сплюнул через зубы. — С тобой если считать — семеро выжило. И в основном — мелочь, выше меня нет никого. Не, ну вообще-то так-то девять, но те двое бревном лежат и дышат через раз. Двадцать Второй говорит, еще до заката отойдут, без вариантов. Двадцать Второй теперь у нас старший лекарь.

Шестьдесят Четвертый помолчал и опять сплюнул.

— А вообще — хана монастырю. Всемером не выживем. Из боевых один я остался, из хозяйственников — второй келарь. Остальные — простые послушники, все, кроме келаря — ниже тридцатого уровня. Вынесут нас отсюда.

— А кто вынесет? — спросил Четвертый для того, чтобы хоть что-нибудь спорить.

— А кто захочет, тот и вынесет. — спокойно ответил Шестьдесят Четвертый. — Те же сатанисты. Они давно на Рикорда глаз положили. Пошли, что ли?

* * *

Когда они вошли в трапезную, этот сидел, развалясь, на месте Настоятеля, а уцелевшие монахи расположились на длинной лавке вдоль стены. Шлем с вытянутой кверху маской этот снял, оказавшись ничем не примечательным мужиком лет сорока — сорока пяти. Выдавали его разве что глаза — слишком умные, слишком цепкие. Он сразу впился взглядом в вошедших, но тут же разочарованно опустил глаза.

— А, старый знакомый! Заховался, значит, все-таки! Рад, рад…

Голос его звучал весело, а вот глаза совсем потухли. Четвертый почему-то вспомнил приютского приятеля, одержимого где-то подцепленным злым духом. Дух был совсем дохлым, экзорцисты над ним даже четверть часа не читали, но из приюта приятеля выгнали — дохлый там дух или сильный, а порядок есть порядок, одержимый монахом быть не может. Когда приятель шел на выход с тощим мешком за плечами, он не плакал. Наоборот — на его тонких губах застыла немного презрительная улыбка. А вот глаза… Глаза у него были как у этого сейчас. Потухшие.

Глаза человека, мир вокруг которого только что разбился и обвалился вниз звякающими осколками.

— Ну иди сюда, малыш.

Четвертый понятия не имел — кто он такой, человек, которого называли Имп. Но держать удар тот явно умел. Голос Импа звучал абсолютно естественно, в нем были и ирония, и насмешка, хотя по глазам было видно, что хочется ему только одного — в петлю.

— Давай знакомиться. Люди зовут меня Император. А ты, я так понимаю, Четвертый?

Юноша молча кивнул.

— Четвертый, тебе придется открыть для меня все свои показатели. — Имп, упреждая вопрос, покачал головой. — Нет, это не обсуждается. Я понимаю, что это примерно то же самое, что раздеться догола, но тебе придется это сделать.