Кудряшка

– Давай выберемся вчетвером на природу, – предложил Гришка.

Мои отговорки, сводящиеся к напоминаниям о том, что «у меня вообще-то траур…», не действовали. И в следующую субботу мы сидели на берегу небольшого озера посреди соснового леса. Гришка был весел. Алексей впервые за полтора месяца тоже выглядел оживлённым. Я всё воспринимала будто через слой ваты. Однако постепенно слой истончался. К концу вечера мне стало казаться, что ещё чуть-чуть – и сквозь эту вату пробьётся яркий свет, на меня обрушится водопад звуков, ароматов, эмоций.

Я стала оживать, и это было Гришкиной заслугой.

Гришкина девушка Галя мне не то чтобы не понравилась. Просто к ней нужно было привыкнуть. Я с интересом рассматривала и оценивала Галю. Губы – тонкие, глаза – голубые, холодные. Значит, Галя прагматична (но не практична: попёрлась в лес на каблуках!). Платье – с Сенного рынка, с люрексом (денег нет, а выделиться хочется). Гришка считает её «обалденной»… ну, личико так себе. На улице встретишь – мимо пройдёшь. Справедливости ради пришлось отметить, что фигура у Гали – вполне. А ещё у неё были роскошные волосы: густые, вьющиеся, красивого медового оттенка. Гришке явно нравилось, когда она их распускала…

Со мной и Алексеем Галя держалась натянуто, не стремилась понравиться, подружиться. Ну, не очень-то и хотелось.

Глава 8 Ревность

Июль 1998-го был отмечен важным историческим событием: в Санкт-Петербург вернулись «царские кости». Помню споры в прессе и на службе по поводу подлинности найденных в Екатеринбурге костных фрагментов и своё равнодушие к этим обсуждениям. События собственной жизни, обрушившиеся на мои плечи за год – начало службы, замужество, гибель отца, отношения с Гришкой, – вытесняли всё внешнее, суетное, клубившееся вокруг.

Это сейчас мне интересно: были ли царские похороны грандиозным историческим событием или ошибкой, а то и фальсификацией? А если да, то чьи останки торжественно проплывали в гробах мимо нас с Гришкой, застывших на лётном поле аэропорта Пулково в парадной милицейской форме?

– Меня показали по телевизору, – хвастался Гришка. – Я в кадре мелькнул.

Мне оставалось только завидовать, поскольку сама я не попала в прицел видеокамеры. Зато Галя, как и Гришка, «мелькнувшая в кадре», на работе чуть ли не раздавала автографы.

Они теперь постоянно появлялись вместе. На людях Гришка всячески подчёркивал их близость. Он невзначай поправлял Галкины волосы, мимолётно поглаживал голое плечо со сползшей бретелькой сарафана. Сидя с ней за столом, касался её коленки. И я, наблюдая это, почему-то испытывала раздражение.

– Посмотри-ка, – сказала я Гришке, заскочившему в мой кабинет перекурить, – полюбуйся.

И кивнула на листочки, разложенные на столе.

– Что это? – заинтересовался Гришка. Он взял несколько листков и принялся рассматривать.

– Экспонаты выставки детского рисунка, – пошутила я.

– Причём учеников коррекционной школы, – подхватил тональность Гришка. – Это ты патрульных тестировала? – догадался наконец.

– Так точно. Тест «Несуществующее животное». Как тебе эти зверушки?

– Жуть, – отозвался Гришка.

Он с интересом рассматривал рисунок рядового Гасана Тархунова. На нём был изображён сказочный персонаж культуры, близкой Тархунову, – дэв. Или, может, циклоп? Монстр покрыт шерстью, у него когти на всех конечностях (хотя стоит он на задних лапах), оскаленная зубастая пасть и огромный глаз во лбу.

– Они должны были дать животному имя и приписать, чем оно питается, – добавила я.

– «Людоёт, – прочитал Гришка. – Питается людми». Видимо, Тархунов не лишён чувства юмора!

– А я боюсь, что лишён… Гриша, нарисуй и ты что-нибудь.

Гришка пожал плечами, сел за стол напротив меня, взял листок бумаги и карандаш. И принялся рисовать. У него получился добродушный сидячий динозаврик, пузатый, пучеглазый, с оттопыренной нижней губой, похожий на самого Гришку. Галюнчик – так назвал его Гришка. И приписал: «Питается смехом».

– Нет, – возразила я, – так не пойдет!

И, выхватив у него из рук рисунок, подправила имя, добавив мягкий знак. Теперь зверёк назывался Гальюнчик.

– Стерва ты, – заметил Гришка. И, увидев, что я подписываю его работу: «Июль 1998 года, мент-кадровик Г. Н. Стороженко», добавил: – Вдвойне стерва!

Я расхохоталась, даже как-то злорадно. Почему-то задевала мысль о том, что, даже рисуя несуществующее животное в кабинете психолога, Гришка продолжает думать о Галке…

А впрочем, какое мне дело?

Расцветшее незаметно лето оказалось таким, как надо: в меру жары, в меру дождей. Июль был приветливым, тёплым и ненавязчивым. В супружеской жизни на событийном уровне не происходило ничего. Мы с Лёшкой за год исчерпали все темы и тяготились совместным проживанием с мамой. Гормональные встряски, поцелуи и объятия всё ещё примиряли нас, сглаживали острые углы. Правда, вечное мамино присутствие осложняло и эту сторону жизни.

А Гришка вдруг собрался изменить Гале с пухлой девочкой из следствия, работавшей у Гали «на подхвате». Было непонятно, зачем это ему. От скуки, видимо.

– Слышишь, Вик, – заговорщицки шептал он, – подтвердишь Галке, что вы с Лёшкой меня позвали вещи перевезти. И Лёшку предупреди, а то вдруг она вам звонить додумается…

– Гришка, неуёмный наш, – подтрунивала я. – А что, если во мне проснётся женская солидарность и я встану на сторону Гали?

Гришка скуксился, усы его печально обвисли.

– Женской солидарности нет и быть не может, – обиженно произнёс он. – А ты, Вик, просто вредина.

Мне стало совестно: зачем я огорчаю друга, который меня никогда не подводит, а наоборот, отмазывает перед Лёшкой, когда я тайком курю или просиживаю допоздна под видом совещания в компании оперов, слушая их потрясающие байки?

– Ладно, мы с Лёшкой тебя выручим, – пообещала я. – Но, Гришка, мне кажется, ты и сам не уверен, нужна ли тебе эта толстенькая…

– Да, не уверен, – признался Гришка. – Так что – тебя, как эксперта, звать?

– Зови! – потребовала я.

И получила приглашение на Гришкино свидание.

Толстенькая девочка явилась с опозданием на двадцать пять минут, совершив непростительную ошибку. Гришка, который постоянно опаздывал на двадцать, тридцать минут, а то и на полтора часа, сам был непримирим к опоздунам и опозданкам.