Кудряшка

Вскоре докладная записка была готова. Суть моего обращения к генералу, несмотря на обрамляющие витиеватые конструкции (ибо не только моё возмущение, но и сарказм здесь порезвился), заключалась в следующей фразе:

«В связи с высокой вероятностью заполнения всех бланков одним лицом дальнейшая интерпретация эмпирических данных представляется экспериментатору бессмысленной».

Я была лейтенантом, а начальник ОРЧ – полковником. По слухам, он брал взятки от наркодельцов, параллельно приторговывая оружием. Но это так, к слову…

Подписав докладную записку, я отнесла её Сергею Петровичу.

Сергей Петрович, усталый и словно потускневший в последнее время, вопреки привычке дотошно читать справки подчинённых «подмахнул» бумагу не глядя – и она отправилась к генералу на утверждение. А я отправилась к себе – играть в «Героев магии и меча» (старая, одномерная компьютерная игрушка) и ждать последствий своей выходки.

Реакция генерала последовала быстро. Сам Самыч, человек действия, любимец личного состава, органически чуждый формализма и лицемерия, утвердил мой документ и расписал его всем службам. С резолюцией:

«Принять к сведению полученные тревожащие данные. Провести изучение морально-психологического климата во всех коллективах. Провести проверку служебной деятельности начальника ОРЧ полковника милиции Н. В. Хохрякова на предмет соответствия занимаемой должности!»

После того как полковник Хохряков слетел с должности, я, как говорится, «проснулась звездой».

Меня теперь возили по всем отделам, как «особого проверяющего», и даже самые борзые начальники передо мной заискивали. Кроме того, мне объявили благодарность и дали денежную премию.

Одно за другим я писала заключения на имя генерала. Это были мои первые сочинения, пусть не вполне художественные, но, во всяком случае, выделяющиеся в ворохе формальных и косноязычных милицейских докладных записок и рапортов.

– Как вы выросли за год, Викочка… Виктория Сергеевна, – тепло сказал Сергей Петрович на своём последнем банкете. Он грустно улыбался и вопреки обычной устойчивости к спиртному выглядел захмелевшим.

Мы провожали его на пенсию. Наш добрейший начальник, который, казалось, всё больше терял интерес к службе, словно истратил отпущенные на неё физические и душевные ресурсы, наконец-то написал рапорт об увольнении и ушёл на гражданку, в охранное предприятие. Его место занял энергичный, деловитый, относительно молодой карьерист. Впрочем, у этого нового руководителя обо мне с первого дня было сформировано благоприятное мнение. Ещё бы – такая слава! Меня теперь настолько ценили, что даже задали вопрос: чего в первую очередь не хватает «морально-психологической» службе? Я честно ответила: кадров.

В одних подразделениях уже работали психологи, в других – ещё нет. За последний год мне удалось трудоустроить кое-кого из безработных однокурсников. Теперь же генерал потребовал: психологам быть везде!

Меня назначили ответственной за отбор психологов. Каждый день приходили кандидаты, и я «проводила кастинг», выбирая «лучших из лучших». Впервые у меня образовалась своя команда! Вместе нам чёрт не страшен, думала я. Не говоря уже о всяких Хохряковых…

Однако случилось так, что после блистательного рывка моя карьера, набиравшая высоту, как самолет над лётным полем, вдруг «ткнулась носом в землю». Вскоре выяснилось, что в ближайшем будущем меня ожидают декретный отпуск и бутылочно-пелёночная канитель.

Я была беременна! Гришка, как всегда, оказался прав.

Глава 11 Мучительное взросление

Мы пили чай на моей кухне. Гришка, правда, ещё отхлебнул пару глотков из принесённого с собой пузырька, но больше для приличия. Он знал: меня мутило даже от запаха. Я теперь брюзжала, как взаправдашняя жена, когда Алексей приходил с работы поддатый. Или когда в радиусе нескольких метров от меня появлялся кто-то прокуренный. Моя мама и курящие гости, такие как Гришка, выходили курить на лестницу.

– Гришка, скажи, чем девчонка с ребёнком отличается от бездетной?

Гришка внимательно посмотрел на меня и честно задумался.

Сказать по правде, я ожидала услышать от Гришки какие-нибудь интимные подробности. Однако он произнёс:

– Девчонка с ребенком более эгоистична.

– Как это? – удивилась я.

– Ну, – пояснил Гришка, – когда девчонка бездетная, то она готова ради любимого на всё. Отдаст ему свои деньги, пропишет у себя, будет пирожки печь… А если у неё есть ребёнок, то она уже, вишь, прикидывает: может ли мужчина и её, и сопливого Иван Иваныча прокормить, одеть, защитить. Если не может он этого, то – коленом такого под зад.

Я кивнула: ясно! Для Гришки женщина с ребёнком была каким-то двухголовым сверхтребовательным существом…

А что чувствовала я?

Я никогда не держала на руках младенца. У меня не было ни младших братьев и сестер, ни даже подружек с детьми. Правда, одна девочка из моего дома родила в пятнадцать лет и вышла замуж по справке. Поскольку мы дружили в детстве, вместе играли в казаков-разбойников, я иногда подходила к ней, увидев на бульваре с коляской. Расспрашивала о жизни, сюсюкала с малышом… Однако положение той девочки, несмотря на то что отец ребёнка не бросил их обоих, представлялось мне незавидным, ну а будущее… Никакого интересного будущего для этой Светы я попросту не видела!

Как и для себя теперь…

– Гришка, мне страшно! Очень страшно, что ребёнок задавит во мне личность, – призналась я в том, в чём не могла признаться даже близким подругам…

А впрочем, есть ли у меня подруги? А если есть, то где они? Почему не сидят со мной на кухне, не утешают, не поддерживают?

Гришка выслушал и опять посмотрел – не в глаза мне, а будто в душу – своим особенным взглядом. Так понимающе и грустно, как он, смотреть не умел никто. Это были глаза не друга, а собаки: преданные, всепрощающие. Глаза спаниеля или эрдельтерьера. Или рыжего, как Гришка, шотландского сеттера.

Правда, я-то знала, как эти карие глаза с жёлтыми точечками в считанные минуты умели становиться нахальными или пустыми. Но не сейчас.

Гришка кивнул, понимающе и грустно.

– Я знаю, девочка. Это действительно очень страшно, – тихо произнёс он.

Я подлезла под его руку, и Гришка, осторожно обняв меня, похлопал по плечу.

В кухне было тихо, только поздняя муха жужжала, запутавшись в тюлевой занавеске. Мы сидели обнявшись.

А потом пришла мама. Она обрадовалась Гришке, и мы ещё попили чаю.

В Петербурге обживалась, по-хозяйски расхаживала, шурша подолом, хмурая и неприветливая осень девяносто восьмого года. Сухое, страшное слово «дефолт», похожее на щелчок пистолетного затвора, повторялось в очередях, в транспорте, в курилке.

Мою маму беспокоило то же, что и всех: когда выплатят задолженности по зарплате, как низко падёт рубль и до какого предела поднимутся цены?

– Они не угомонятся, пока всех нас не сделают нищими, – пожав плечами, заметил Гришка. – А что им? Проблемы индейцев шерифа не трахают!