Кудряшка

Большую часть времени я проводила дома. Занималась хозяйственными делами, ухаживала за сыном. От скуки постоянно записывала в тетрадку (своего компьютера у меня ещё не было) унылые стишки.

Как уютно под домашней крышей:

Муж, сынуля, чистота, обед…

Гришка, друг, ты где – усатый, рыжий?

Ты меня узнаешь или нет?

Гришка давно не звонил и не заходил. Я даже не обижалась. Другие коллеги-приятели тоже забыли про меня, а студенческие подруги к тому времени сами родили детей и стали «взрослыми». Последнее проявлялось в том, что, когда я звонила им, чтобы поделиться своими переживаниями, рассказать, как однообразно текут дни, какая тоскливая картина за моим окном, где лишь серые строительные вагончики и уныло торчащий подъёмный кран, подруги отвечали одинаково: «Извини, но на эту ерунду у меня нет времени». Одиночество грызло меня изнутри, или я его грызла, как черствый пряник, мечтая о чём-то более вкусном.

В поисках способа найти себя я не придумала ничего умнее, чем… родить второго ребёнка. Я объясняла свой шаг следующим мотивом: чтобы мелкому Лёшке не было одиноко. Хотя тосковал не Лёшка, тосковала моя душа, не находя своего предназначения, пока что мне неведомого. Вероятно, выход следовало искать в социальной активности, в деле, совершив которое я добилась бы признания других и, соответственно, полюбила бы себя сама… Я же выбрала самый простой и малоэффективный способ решения проблемы.

Мы всё ещё жили с моей мамой, в тесноте, мечтая разъехаться. Вопрос размена обострился, когда я вторично забеременела. И я, и Алексей были единственными детьми, поэтому наши родители вывернулись наизнанку, выложили все свои сбережения, чтобы решить жилищную проблему любимых чад. Этот родительский подвиг, впрочем, был принят нами как должное.

Моя мама придумала комбинацию: молодая семья едет в квартиру свёкров, её же квартиру, самую большую, мы продаём и покупаем две маленькие квартирки для родителей. К нам ежедневно стали ходить покупатели. Вскоре оказалось, что, несмотря на приличный метраж и сталинскую планировку, никто не жаждет приобрести «двушку» в промышленном районе с видом на Кировский завод. К тому же помещению требовался ремонт, и не только косметический. Каждый день я вычерпывала лужу под протекающей фановой трубой, а когда приходили люди, загораживала собой эту трубу, выставляя вперёд живот, словно убеждая потенциальных покупателей поторопиться с принятием решения.

Вечерами все переругивались: устало и вяло, если Алексей приходил с работы трезвый, или бурно и драматично, если он приходил подшофе. Потом я делала упражнения для беременных, кормила маленького Лёшку, и – какое блаженство! – отходила ко сну. Мне снилась жизнь, которая когда-нибудь наступит, в которой мы с мужем будем жить под собственной крышей, с умными и воспитанными детьми. К нам будут приходить гости, тоже с детьми, а муж перестанет грубить и окружит меня такой заботой, что подруги начнут завидовать…

Размечталась!

Наконец нашёлся покупатель на мамину квартиру. Им оказалась знатная грузинка, которая приобретала жильё для вдовы и малюток покойного брата.

В непривычно холодный майский день, накануне переезда, в наше неказистое семейство явилось пополнение в виде маленького Гришки. Что интересно: назвать младшего сына этим именем решил Алексей. Правда, он уверял, что к Гришке Стороженко это отношения не имеет и что назвал он сына в честь шолоховского Гришки Мелехова.

Переезд освежил всех нас (включая маму, получившую кусочек личного пространства). Но только на время. Через полгода, когда мы с Лёшкой обжились на новом месте, а Гришка начал садиться и вставать, все проблемы обострились. Я опять закурила. И было с чего!

Алексей растолстел до ста тридцати килограммов. При двухметровом росте он выглядел тушей: не то хряк, не то медведь. «Тумба-Юханссон», как сам Лёшка прежде дразнил растолстевших знакомых, подразумевая шведского спортсмена (до которого моему мужу было ох как далеко).

Кроме того, Алексей превратился в мизантропа. Казалось, его интерес к жизни иссяк, как только юношеские кудри покинули шишковатую голову. После работы он валялся на диване у телевизора, а когда я обращалась к нему с каким-то вопросом, демонстративно прибавлял звук.

Мы теперь обитали в родительской квартире – той самой, где Гришка выломал дверь. Под нами жили Юрка и Линка Лазаревы. Они были первыми, с кем мы познакомились после переезда.

Однажды Лазаревы подвели меня к окну своей кухни и показали деревце, наряженное, как новогодняя ёлочка, использованными памперсами, выставившими напоказ своё содержимое. Так вскрылась отвратительная привычка Алексея выбрасывать в окно детские памперсы. Прижатый к стене, он поклялся не портить Лазаревым эстетическую картину мира, однако в тот же день нарушил обещание. Некстати войдя на кухню, я успела заметить памперс, летящий в фейерверке брызг и плюхающийся на вагончик за строительным забором, метрах в двадцати от дома. И тут же позвонила Линка Лазарева, которая буквально визжала от смеха. Линка курила у окна и всё видела – и тайное стало явным.

– Ты – чемпион мира по метанию памперсов! – Я попыталась взбодрить пристыженного мужа хоть так…

Наши свёкры купили квартиру поблизости от нас. Теперь всё большую роль в жизни нашей семьи играла свекровь. Она брала на прогулку детей, давая возможность заняться домашним хозяйством, могла сходить в магазин, приготовить обед. Мои свёкры урезонивали Алексея, когда тот срывался с цепи. И отца и мать Алексей, как ни странно, слушался. Они же в свою очередь не лезли в наши внутрисемейные отношения, не дудели сыну в оба уха, стравливая с невесткой, а, наоборот, мирили нас, сглаживали острые углы. Свёкор к тому же помогал деткам финансово, возил на своей машине в поликлинику и на дачу.

Хорошие свёкры могут выручить, но не спасти.

Чего, интересно, я ожидала? Продолжения беззаботного существования, как на Пушкинской? Трудно сказать. Мой муж превращался в малоподвижный предмет домашнего обихода, да ещё и меня хотел превратить в такой предмет! Правда, сам Алексей не осознавал чудовищной перемены. И когда я ему выговаривала, он огрызался: «Не веди себя как жена!»

Кстати, эти слова – муж, жена – прежде в равной степени вызывали аллергию у обоих. Мы снисходительно смотрели на семьи наших родителей и друзей, обещая друг другу, что «мы такими не будем»…

Установка оправдала себя. Такими мы не стали.

Глава 13 Вечер испорчен

Однажды Гришка всё-таки пришёл нас навестить.

Младший сын спал, старшего забрали на выходные родители. Когда я посмотрела в глазок и увидела там Гришку, моё сердце отозвалось забытым чувством: то была смесь радости, предвкушения праздника и беспричинного смеха…

Оказалось, что Гришка пришёл не один. Из-за его широкой спины, стесняясь и жеманничая, выступила завитая, как овечка, Галка. Вот это был сюрприз! Значит, Гришка с Галкой не смогли друг без друга. Помучившись год, они сошлись снова – теперь, по-видимому, навсегда.

Гришка рассказал, что он развёлся с Нинкой и привёл Галку к себе. Нинке ничего не оставалось, как уйти и оставить квартиру им. Я понимала, что Нинка ещё вернётся, как Карлсон. В квартире ведь есть её доля! Однако влюблённых, по-видимому, не огорчали подобные мелочи.

Алексей встретил гостей без энтузиазма, хотя поначалу сдержанно.

– Как живёте? – спросила я у Гришки и Галки.

– «Как же я вместе с нею живу? Да как сволочь, глаза б не глядели», – процитировал Гришка, переврав Геннадия Григорьева. И засмеялся своим фирменным булькающим смехом.