Куколка

— Не паникуй, Гив. Делаем, что можем. Проверь распределение экранов. Они должны накрывать рубку…

— Да! Да! Сейчас…

Гитарист опять выжидал до последнего. У йети была выдержка голема: окажись на его месте Лючано или дерганый барабанщик, палили бы в черный космос, как в монетку. Хищные кляксы сплошь облепили мониторы обзорников, когда турель с излучателями ожила. Стиснув зубы, подавшись вперед всем телом, Заль утопил до упора виртуальные гашетки.

Космос озарился рваными вспышками. Бестелесная дрянь, норовившая оплести «Нейрам» сотнями щупальцев, отшатнулась прочь. Словно птенец-гигант, корабль стремился вылупиться, вырваться к жизни, раскалывая скорлупу то здесь, то там. А проклятая скорлупа сопротивлялась, торопясь восстановиться, по-новой окружить клювастого птенца, обездвижить, заточить и переварить…

— Они не ушли! Стреляй!

— Вижу…

Зуд исчез. Вместе с ним сгинула и паника, сменившись тупой апатией. Корабль ожил, зашевелился. Вздрогнула, как от удара электротоком, сердечная мышца реактора, чтобы остыть навеки. По кишкам узких коридоров пробежала серия спазмов. Заиграли гитары в студии; струнным тихо вторила клавинола. Призрак Яцуо Кавабаты, лишенный ног, кружился в операторской — жучок-волчок, он улыбался, морща лакированную кожу в углах рта.

Стены и переборки стали прозрачными — не на уровне зрения, а в другом, недоступном обычному человеку диапазоне. Лючано проницал их каким-то новым органом, которому он не нашел бы названия ни на одном из языков Ойкумены.

«Быть может, на языке флуктуаций? — предположил маэстро Карл. — Если, конечно, такой язык существует?»

В голосе маэстро мелькнули знакомые интонации профессора Штильнера.

Жуткая, завораживающая фантасмагория объединяла в пестром балагане время, пространство, «Нейрам», кляксы за бортом и людей в обезумевшей жестянке. Твердость и незыблемость превращались в гибкость и изменчивость. Воздух обрел шершавую плотность. Звуки сделались видимыми. Ярчайшими сполохами они озаряли рубку, отражались от стен, возвращались и смешивались, растекаясь пятнами радуги, пролившейся с небес на землю.

Запах смертного пота бился в висках толчками крови.

На «Этне», во время атаки стаи, все было иначе.

Жить осталось считаные минуты. Апатия окутывала Лючано ватным одеялом. Заснуть и видеть сны мешал легкий, но болезненный интерес. Дрожь ожидания. Что дальше? В душе (сознании? желудке?..) шевелилось живое существо — готовое вырваться наружу, как бабочка из куколки, улететь прочь, освободиться…

«Это наваждение! Фантомы искаженного восприятия! Да, я вижу сквозь годы и парсеки, керамопласт и термосил. Присваиваю чужие жизни, делая их своей собственностью, жонглирую сокровенными тайнами. Я заражен частицей „дэва“. Татуировка Папы Лусэро расползается по телу, набухает горячими желваками, сопротивляясь вторжению. В мозгу угнездились два шизофренических альтер-эго: маэстро Карл и Добряк Гишер. Это правда. Но я — человек! Я не хочу умирать! Не хочу знать, что будет потом, что из меня вылупится, если вылупится хоть что-нибудь! Маэстро, как вы были правы, мечтая уйти на покой в тихом месте…»

Кишечник корабля содрогнулся в конвульсиях. Рядом кто-то упал. Кажется, Пульчинелло. Лабиринт коридоров наполнился желудочным соком, едким и дымящимся. «У нас с тобой, дружок, — наставительно произнес Гишер, — сок в желудке, а в кишках — дерьмо. А тут все вперемешку! Ясное дело, фагам закон не писан…»

Смрад кислой блевотины затопил рубку. Тарталью чуть не вывернуло наизнанку. Волна густой жидкости текла со стороны кормовых отсеков. Чудовище не торопилось: добыча уже находилась в его нутре.

Куда денется комок пищи?

Никуда.

Перед глазами мелькнули нити, тонкие и белесые, похожие на натянутые сухожилия. Лючано услышал звон бокалов, шум голосов. Рубка «Нейрама» превратилась в салон яхты «Горлица». Стол, уставленный бутылками и закусками, силуэты гостей… Лишь троих он разглядел отчетливо: граф Мальцов в кресле, во главе стола, цыган Илья в углу, над гитарой — и Венечка Золотой.

Поэт читал стихи. Тихо, но уверенно, с чувством, хорошо поставленным голосом, без малейших признаков заикания. Потому что куклу-Венечку вел умелый невропаст Лючано Борготта, нанятый графом специально для этой цели.

— …луч света в царстве тьмы, в песках — родник, Чужой среди своих, сквозь слезы — смех, Готов вести тебя я без помех По всем гееннам мира. Друг мой милый, Страх нас сопровождает до могилы, А за могилой он уже не страх, Сгорев дотла на гибельных кострах. О, в пекле — тишь да гладь! Иное дело, Когда душа — заложница у тела…

Лючано чудесно понимал: всего этого на самом деле нет. Он по-прежнему в рубке «Нейрама», корабль облепили фаги, лишая жертвы рассудка… Но ничего не мог с собой поделать. Он вел Венечку, ловко корректируя пучок моторика. Вербальные нити, как обычно, держал маэстро Карл — иллюзия самоуспокоения.

Сосредоточиться и прервать галлюцинацию?

Но Венечка! — стеснительный заика…

Наваждение или нет, это была его работа. Тарталья не мог уйти просто так, оставив куклу на произвол судьбы.

— …а тело хочет жить. И вопль души Лишь подтвердит: все средства хороши Для достиженья цели. Целься, друг мой, Вздымай сиюминутные хоругви, Освой архитектуру на песке, Сегодня — весел, завтра же — в тоске, Сейчас и здесь, где хоровод материй Напоминает хоровод истерик У дамочек нервических. Вперед!..

Нити натянулись, вибрируя. Пальцы обожгла нервная дрожь. Венечка умолк, с тревогой огляделся.

— Тянет, — сказал поэт. — Душу тянет.

Все повторялось. Лючано вцепился в нити. Удержать, во что бы то ни стало удержать!.. Смерть катилась по коридорам к рубке. Мембрана! Надо закрыть… Галлюцинации сознания, искаженного полями фагов, облепили его, словно капустные листья — кочерыжку.

Логика ускользала, растворялась в многослойном безумии.

— …всегда вперед, кривя в улыбке рот, За кругом круг, за другом — враг, и снова, Опять, всегда, в начале было слово, В конце был жест, а в середине — мы, На хрупкой грани вечности и тьмы, На острие ножа воздвигся дом… Мы, впрочем, заболтались. Что ж, идем.

Синяя молния электроразряда метнулась по нитям. Пустота, не успев отпрянуть, с треском лопнула. В нос ударил резкий запах озона. Салон «Горлицы» расползся гнилой мешковиной, истаял болотным туманом на задворках рассудка.

Рубка «Нейрама».

Отчаянно орет барабанщик — вцепился белыми пальцами в подлокотники кресла и рвет глотку. Бижан мотает головой. За пультом медленно, по-стариковски, разгибает спину гитарист-йети. Расставив ноги, как матрос во время качки, в центре застыла Юлия. В углу сидит Пульчинелло, привалясь к стене. На обзорниках кляксы, отпрянув в замешательстве, суетливо перегруппировываются.

Стервятники, слетевшись на падаль, вдруг обнаружили, что добыча еще жива и брыкается.

— Все, — с подозрительным весельем доложил гитарист. — Боекомплект — ноль. Могу только плюнуть в обзорник.

Он оглядел рубку и издал горлом странный звук. Икота? Лючано и помпилианка, не сговариваясь, проследили за безумным взглядом вехдена. Сидя на полу, «овощ» равнодушно зализывал кровоточащую царапину на предплечье. Язык Пульчинелло мелькал, будто у собаки. Национальный герой, лидер-антис, живое воплощение вершины вехденской эволюции…