Курс

Из оставшихся стали формировать курсы по факультетам и готовить к отправке в училище. Все были распределены по группам и отделениям. И для курса был назначен вожак – старшина. На втором факультете АСУ, куда поступили два Андрюхи, старшиной был пришедший из войск и поступивший на этот курс Заварин. Высокий, здоровый, с соответствующим голосом и манерами. Казалось, что где-то существуют специальные роддома, где рожают или выращивают именно старшин для армии и оттуда распределяют сразу по войскам. Одним из них был Заварин. Андрюха через много лет был даже уверен, что образ Казбека в мультике «Белка и Стрелка. Звёздные собаки» писали именно с Заварина. И, конечно же, авторитет у него был несомненным и признаваемым всеми.

На курс поступили ещё несколько человек, пришедших из войск. Они были потенциальным сержантами, и на них была обязанность обучить всех базовым армейским навыкам, перечень которых начинался с пришивания погон и петлиц, подшивания, правильного ношения обмундирования и наматывания портянок. Ну и, конечно же, после освоения этих навыков и получения прочей первичной информации о казарме и порядке в ней начались традиционные высокоинтеллектуальные занятия под названием «Подъём – отбой».

Жизнь на КСП пошла веселее, и вот через пару дней настал момент представления курсовых и начальника курса. Курс был построен на плацу. Перед строем стоял майор и два старлея. «Равняйсь! Смирно!» – скомандовал Заварин, чётким строевым подошёл к майору и доложил о том, что курс построен. Звали майора Бабков Александр Александрович. И уже с первого взгляда просматривалась сознательно сдерживаемая, но явно неудержимая энергия, рвущаяся заразить и превратить в боевое подразделение стоящую перед ними кучу идиотов, которую и курсом пока назвать язык не поворачивался. Принцип «дави помалу» пока главенствовал, но никто ещё и догадаться не мог, как мало времени на это главенствование ему было отведено.

Сейчас перед Бабковым был настолько разношёрстный коллектив обормотов, что предстоящая задача выявления потенциальных вожаков и превращения их в сержантский состав, на котором всё держится в армии, казалась нереальной. Разброс в персонажах варьировался от долговязого Джона Афипского, Никулин рядом с которым отдыхал, до добродушного и открытого душой невысокого Серёги Фёдорова, с которого, вероятно, потом писали образ Леверн Хукс в «Полицейской академии». Были здесь и сыны генералов и полковников. Но эти генералы и полковники, добившись личной встречи с Санычем, не настаивали на особых привилегиях для их сынков, а наоборот, покорно просили Саныча «сделать человека из этого подлеца». И за все последующие годы Андрюха так и не смог ни разу никого на курсе отнести к данной категории. Хотя ангелов тут не было, это точно.

За пять лет было всякое. Это были и пять лет «залётов», и пять лет «муштры» и парадных коробок, ставших украшением города, и учёбы, и нарядов, и караулов, и свадеб, иногда и драк. Иногда было стыдно за кого-то, чаще за себя. Но после Можайки Андрюха ни разу не сталкивался с подобной подлостью и злобливостью. Данная зараза просто не имела шансов прижиться на курсе Бабкова. Казак «до мозга костей» Саныч практиковал доведение курса до бешеного исступления, подводя к черте, но не переходя её. Пять лет попыток искоренения пофигизма, малодушия, слабостей, стукачества, воровства и прочих низменных для настоящего офицера мерзостей под девизом «не заставляйте меня шашку вынимать» сочетались с пламенными речами об истинном смысле офицерской доблести и её проявлении в повседневной жизни и не могли не сказаться на психике каждого.

Привитая стойкость к «залётам» и способность выслушивать приговор, смотря в глаза, создала у старшего офицерского состава училища отношение к определению «бабковец» как к диагнозу. И многие, поймав курсантов на мелких нарушениях и определив, что это бабковцы, порой просто махали в отчаянье рукой и уходили восвояси. До крупных залётов бабковцы предпочитали не доводить, так как в этом случае приговор выносил Начальник Курса, а это воспринималось подсознательно равносильно расстрелу. А выносить такие приговоры своим курсантам Саныч не позволял никому в училище. Вытаскивая раздолбаев из лап жаждущих крови полковников и генералов и проявляя готовность стоять до конца за каждого, Саныч мог потом «испепелить только взглядом», возбуждая непреодолимое желание провалиться сквозь землю.

У Саныча просматривалась скрытая дифференцированная методика подхода. Любителей покачать права он не ломал любой ценой, а методично задалбывал. Терпил же старался довести до нормальной реакции на прессинг и заставить показать зубы в ответ на намёки на несправедливость или предвзятость. Талант сочетать крайнюю жёсткость без срыва в беспредел и не унижая с индивидуальным подходом со временем выковывали у курса тот стойкий и сплочённый дух большой семьи, о котором на гражданке слышал Андрюха. Пройдя после выпуска этого своего курса многие круги ада, поучаствовав добровольно во всех военных конфликтах девяностых и начала нулевых, потеряв двух своих сыновей, Саныч ни разу не проявил намёка на сломленность духа и неоднократно давал понять, что именно его бабковцы давали ощущение достойно прожитой жизни, и что, потеряв двух сыновей, он ещё сохранил сотню остальных. Пока же всё только начиналось.

Новейшее Краснодарское Высшее Военное Командно-Инженерное Училище Ракетных Войск Стратегического Назначения располагалось рядом с центром города и во времена до шопинго-торгово-центрового и кабацко-тусовочно-оттягочного безумия фактически являлось неким центром общественной активности и визитной карточкой города. В 84-м проект возведения корпусов и хозпостроек был реализован на 10 %. И в том, как это делалось, ещё чётко не просматривался масштаб и внушительность архитектуры. Лишь спустя год, и после возведения первой из пяти частей главного учебного корпуса, улавливалась задумка и величие будущего строения, в архитектуре которого сочетались монументальность и хай-тек. Пока же из нововозведённых зданий была лишь современная казарма, в которой размещались далеко не все из уже набранных за три года и на трёх факультетах курсов. И бабковцам в первый год был выделен первый этаж этой казармы.

Время пары дней перед курсом молодого бойца тянулось медленно, и в основном вся деятельность сводилась к ожиданию, пока выполнялись хозяйственные и организационные мероприятия. Часы между построениями бабковцы проводили на лавках в летнем кинотеатре, и тратились они на более близкое знакомство и кучкование. Приунывающих салаг приободряли немногие пришедшие в училище из войск. «Ничего, скоро будет некогда скучать и время полетит», – уверял Ефим приунывшего Андрюху с компанией. Всегда улыбающийся Ефим одним своим видом и внутренним позитивом в трудные моменты давящей армейской повседневности вселял надежду, что скоро «и это пройдёт», и служил неявным свидетельством того, что мир не замкнут вокруг казармы. Пусть не всё у него всегда гладко шло со службой и учёбой, но петь, смеяться и заряжать надеждой на лучшее он умел как никто.

Ефимовы песни навевали одни из ярких воспоминаний в сочетании со светлой тоской и надеждой. Ефима просили петь в любой располагающий к лирике или давящий усталостью момент. Замученные после муторной возни в наряде по столовой с тоннами квашеной капусты в овощехранилище, ещё не отошедшие от первого летнего отпуска и ошалевшие от факта возвращения в казарму, распластавшись в кузове грузовика, везущего из овощехранилища в столовую, и уговорившие Ефима спеть трое слушателей готовы были взвыть от тоски, услышав в его исполнении «Скоро-скоро на луга лягут белые снега… Вот как бывает». Когда при этом у Ефима в руках была и гитара, шедевры в его исполнении, казалось, напрочь затмевали оригиналы, будь то Саруханов или Джордж Майкл. И, конечно же, свадьбы! Их потом были десятки. Ефим добирался до микрофона ближе к «занавесу», и Сарухановское «И я тогда зову гостей…» в его исполнении было одним из гвоздей программы вечера, который ещё только собирался перейти в пьяный разгул будущих офицеров.

С Ефимом же у Андрюхи потом ассоциировался один из весомых «камней на душе», при воспоминании о котором он стучал себя по голове, не обращая на реакцию окружающих (и таких воспоминаний было немало). Он так и не смог забыть проявлений своей грёбаной принципиальности и злобности, заставившей его, как вселившийся в душу мерзкий бес, единственного из четырёх сержантов проголосовать за высшую меру наказания – отчисление Ефима из училища. К счастью, этого не произошло. Но факт события так и остался торчать как очередной осиновый кол, прибивший к земле упряжку бесов, рвущихся из души, и не давший им в будущем творить более гадкие дела. Пока же всё только начиналось, и молодые бойцы слушали оптимистические рассказы об армии восседавшего рядом бывалого Ефима.

КМБ начался, и время на сопли вышло. Величайшим счастьем для первокурсника в первые месяцы первого года в училище являлся ежедневно вожделенный момент отбоя, а самым уютным на земле и реально райским местом являлась кровать в казарме. Реализацию возможности испытать кайф «впадания в отключку» не затягивал никто. Хрен его знает, что будет завтра. Может, и этой возможности не будет, а придётся дневалить на тумбочке и вздрагивать от ночных глюков, самым страшным из которых был привидевшийся майор Бабков.