Кыся

Бармен поставил сумку со мной на кушетку и сказал мне:

– Буди, буди этого дармоеда. Он с утра глаз не открывал. Рудольф! Подъем! У тебя гости...

Из холодильника Бармен достал бутылку пива "Фишер", вылил ее в полулитровый высокий стакан и покинул нас.

Я слышал, как там, уже за занавеской, Бармен со смешком сказал моему Водиле:

– А вот и для вас пивко, сударь.

– Спасибо, браток, - ответил ему Водила.

Бармен тут же стал разговаривать с кем-то по-английски, а Рудольф приоткрыл один глаз, уставился на меня и пробормотал:

– Не сплю я, не сплю... Вылезай из своей дурацкой сумки. Там под столом жратвы навалом.

Я вылез из сумки. Рудольф открыл и второй глаз, попытался перевернуть себя на спину, чтобы потянуться, но неловко брякнулся с подушки на кушетку. Некоторое время Рудольф неподвижно лежал, будто упал он не с подушек на кушетку, а с самой верхотуры Адмиралтейского шпиля на асфальт и разбился в лепешку.

Я даже малость перетрусил. Подхожу к нему и говорю по-нашему:

– Ты чего, Рудик? Тебе плохо, что ли?

– Почему? Мне лично хорошо, - отвечает Рудик.
– Это тебе плохо.

– Ни хрена мне не плохо, - говорю.
– Я тоже почти весь день спал.

– Ты спал, а я нет. Моему это только казалось. И поэтому я говорю, что тебе плохо.

Своей безапелляционностью, своим тупым упрямством этот жирный Рудольф вдруг начал меня дико раздражать. Так и захотелось дать ему по морде!

– Ну почему, почему мне должно быть плохо? Что ты мелешь?

– Потому что теперь я знаю то, чего не знаешь ты. Жрать будешь?

– Нет. У тебя попить ничего не найдется?

– Вон - сливки.

– Я уже от этих сливок три раза гадить бегал. Обычная вода есть?

– Сейчас будет, - лениво сказал Рудольф и достаточно грациозно спрыгнул с кушетки на пол.

Под столом стояли три миски. Одна - полная всякой вкуснятины, вторая - со сливками, третья - пустая. Рудольф уселся точно напротив пустой миски, повернул голову к занавеске, отделяющей комнатенку от закулисной части стойки бара, и вдруг неожиданно громко завопил противным до омерзения голосом:

– Мяа-а-а-а!!!

– Тихо ты!
– испугался я.
– Услышат - скандал будет.

– Быстрей прибежит, - спокойно сказал Рудик.
– Мяа-а-а!..

Бармен влетел в комнату, увидел, что Рудольф сидит перед пустой миской, и тут же наполнил эту миску чистой свежей водой. И снова умчался за занавеску.

– Ну, как я его надрочил?
– тщеславно спросил Рудик и добавил: - Ты пей, пей!..

– У тебя с ним такой серьезный Внутренний Контакт?
– с уважением спросил я и принялся лакать воду.

– Боже меня упаси! Когда-то он пытался установить Контакт между нами, но я это сразу же пресек. На кой мне хрен, чтобы он все про меня понимал? Пошел он...

– Как же ты добиваешься, чтобы он верно реагировал на то, что ты хочешь?

– Самым элементарным способом - я выработал в нем три-четыре условных рефлекса, а больше мне от него ни черта не нужно.

Вот гадость-то! Какой отвратительный расчетливый цинизм и ничем не прикрытое потребительство. Ну, не сволочь ли?! И это при такой обеспеченности!..
– подумал я и раздраженно спросил:

– Неужели в тебе нет к нему и капли благодарности? Я смотрю, он же на тебя не надышится, Рудик...

– Плевал я на него. Он это все обязан делать.

– За что?!
– я чуть не завопил от возмущения и почувствовал, что еще минута, и я разделаю этого жирного, пушистого, наглого Рудольфа, как Бог черепаху! Просто разберу его на составные части!..

– За что?! За то, что ты жрешь, пьешь, спишь и серешь за его счет! За то, что ты сутками жопу от его кушетки не отрываешь? За то, что он по первому твоему вонючему "Мяа-а-а!" бежит выяснять - что тебе нужно? За то, что он тебя за границу возит, в то время, когда миллионы Котов и мечтать об этом не могут... За что он все это тебе обязан, блядь ты толсторожая?!

У меня сама собой поднялась шерсть на загривке, прижались уши, мелко забарабанил хвост и непроизвольно обнажились клыки.

Но Рудольф, надо отдать ему должное, не испугался. Напротив, очень спокойно, я бы даже сказал, благодушно переспросил меня:

– 3а что?
– он сел на свою пухлую задницу, поскреб лапой за ухом и сказал, глядя мне прямо в глаза: - А за то, что он меня искалечил.

Я внимательно осмотрел Рудольфа с головы до кончика хвоста и не отметил в его фигуре ни одного изъяна, кроме нормального обжорского ожирения.

– Чего ты треплешься? Где он тебя искалечил?
– рявкнул я на него.

– Не "где", а "как", - невозмутимо поправил меня Рудольф.
– Он искалечил меня не физически, а нравственно.

– Что-о-о?!.

– Нравственно, - повторил Рудольф.
– В течении четырех лет я был единственным поверенным и свидетелем его подлостей, его воровства, его жульничества, предательств, обманов... Но я понимал - он живет в той среде, в тех условиях, где иначе не выжить. Это одна из граней его профессии. Так сказать, сегодняшняя норма нашей жизни. И вот это "мое понимание" постепенно стало приводить меня к мысли, что ни в подлости, ни в воровстве, ни в предательстве - нет ничего особенного. Все остальные, кто этого не делают - нищие, слабоумные существа, не имеющие права на существование. То есть, постепенно я стал оправдывать его во всех его мерзостях, с легкостью находя им естественное и логическое обоснование...

Мамочки! Я слушал и только диву давался. Кто бы мог подумать, что этот сонный, разожравшийся Котяра, который ради куска осетрины или какого-то там сраного заграничного паштета напрочь забыл о счастье Обладания Кошкой, о вкусе Победы над другим Котом; живущий без любви и без привязанностей, - вдруг начнет говорить такое! Да еще таким языком... Я просто обалдел!

– Ты меня слушаешь?
– спросил он.

– Да, да... Конечно, - ошарашенно пробормотал я.

– Я стал мыслить его убеждениями, его принципами, - продолжил Рудольф.
– Нет, я не повторял все то, что делал Он, - для этого я слишком изолирован от реальной жизни, но в том, что Он совершал, я уже не видел ничего дурного. И это было самое ужасное! Где-то, в глубине сознания, я ощущал, что нравственно я падаю все ниже и ниже...

– Но осетрина, паштет, сливки... Да?
– не удержался я.

– Да. В значительной степени, - честно признался Рудольф.
– Но, повторяю, с некоторых пор я начал ощущать некое уродство и своего, и Его бытия...

– А хули толку?
– снова прервал я его и с нежностью вспомнил своего приятеля - бездомного и безхвостого Кота-Бродягу.
– Ты что-нибудь сделал, чтобы помешать Ему и самому не стать окончательным говнюком?

– Сейчас сделаю, - ответил Рудольф.
– И не смей больше меня перебивать! А то твой... Как его?