Кыся
Шрифт:
– Не пьет он, не пьет, - усмехнулся Водила.
– А может, стопарик все-таки врежешь?
– настаивал Лысый.
– Ежели я при своей профессии буду еще и стопарики врезать, недолго и в ящик сыграть, - рассудительно ответил Бармен.
– А у меня, в мои пятьдесят два годика, как говорит наш доктор Раппопорт Иван Евсеевич, сердце, как у двадцатилетнего! И это при том, что я чуть не каждую ночь только под утро спать ложусь. Да, Рудольф?..
Но Рудольф в его сторону даже ухом не повел. А мне сказал:
– Он на своем здоровье - прямо чокнулся. Ни жены, ни детей... Раз в месяц девку какую-нибудь из бара снимет, она на нем минут пять попрыгает -
– Ты извини меня, Рудик, - говорю.
– Я в этом - ни уха, ни рыла. Мой вроде писателем был, и мы с такими делами очень редко сталкивались. Один раз только мой в газету про что-то похожее написал, так его через два дня отловили на нашем пустыре и чуть не до смерти изувечили. Я его потом недели две выхаживал... Ты бы поел чего-нибудь, а, Рудик?.. А то я уже чуть не всю тарелку сожрал.
– Ладно, - говорит Рудольф.
– Подцепи мне вон тот осетровый хрящик.
– Чего?
– не понял я.
– Какой хрящик?
– Осетровый. Что, осетрины не знаешь?
– Нет.
– Господи... Что же ты тогда знаешь?
– удивился Рудик.
– Хек знаю мороженый. Зато, когда оттает...
Судя по толстой роже Рудольфа, по его заплывшим, ленивым, нелюбопытным глазкам - он о хеке вообще впервые слышал. Поэтому я даже не стал продолжать.
– Чего тебе дать-то?
– спрашиваю.
– Вон тот хрящик, - говорит Рудольф.
– Он у тебя под носом лежит. Запомни - осетрина самая дорогая рыба! Мы на ней будь здоров, какие бабки делаем... Есть еще, правда, севрюга, но нам ее в этот рейс почему-то не завезли.
Выцарапал я для Рудольфа хрящик этой сев... Тьфу!
– осетрины... Сам попробовал. Не хек, конечно, но есть можно. И взялся за ростбиф. А над столом плывет свой разговор:
– Куда идете, чего везете?
– спрашивает Бармен.
– Я водочку "Столичную" в Нюренберг везу, - говорит Лысый.
– А я фанеру в Мюнхен к "Сименсу", - отвечает мой Водила.
– Хотя грузились на одной фирме. У его хозяев, - и Водила кивнул на Лысого.
При этом известии у меня уши торчком встали, а хвост непроизвольно мелко-мелко забил по полу.
Рудольф даже испугался:
– Ты чего?!
– говорит.
– Успокойся.
– Заткнись...
– шиплю ему.
– Не мешай слушать!
Мой Водила и говорит Бармену:
– Они меня вместе с тачкой у моих делашей перекупили на месяц, загрузили фанерными кипами - полтора метра на полтора - и вместе с этой фанерой запродали меня на корню "Сименсу". Я в Мюнхене разгружусь и начну на этого "Сименса" почти месяц по Германии, как папа Карло, вкалывать...
Да, кстати!..– мой Водила повернулся к Лысому.
– Я все хотел тебя спросить, да в суматохе запамятовал... Чего это твои вино-водочники вдруг взялись фанерой торговать?
– Откуда мне знать? Может, излишки распродают... Тебе-то что?
– ответил Лысый, и я четко почувствовал, что он снова врет! Что-то он такое знает, чего моему Водиле знать не положено. Я даже жрать перестал.
Смотрю, и Рудольф навострил уши. Уж на что ленивый, обожравшийся, разжиревший Котяра, а и то в словах Лысого какую-то подлянку почуял. Видать, есть еще у него порох в пороховницах, как говорил Шура Плоткин! На то мы и Коты.
– С таможней заморочек не было?
– спросил Бармен.
– А то они сейчас лютуют по-страшному! Все жить хотят, да не на что...
– Меня даже не досматривали - столько лет, каждая собака знает, сказал мой Водила и спросил у Лысого: - А тебя вроде пошерстили малость, да?
– А, пустяки...
– отмахнулся Лысый.
– Водка и водка. Груз под пломбой, накладные в порядке. Сам - чистенький.
"Если не считать полного кармана долларов и запаха кокаина..." - подумал я, но Рудольфу об этом не сказал.
– Ну, и слава Богу!
– сказал Бармен.
– А то после того, как немецкая таможня нескольких наших за жопу взяла за провоз наркотиков, так они теперь и в Киле, и в Любеке, и в Бремерхафене, и в самом Гамбурге чуть ли не каждый российский груз вскрывают и собачонок таких маленьких пускают, которые специально на наркотики натасканы. Поляки горят на этом еще больше наших!..
И тут мы с Рудольфом в четыре глаза увидели, как Лысый нервно зашаркал под столом ногами! Ясно было, что хотел сдержаться и не смог. Нервы не выдержали.
– Тебе не кажется, что этот мудак, - и толстый Рудик показывает на ноги Лысого, - во что-то сильно вмазан? Уж больно он дергается...
– М-гу, - говорю.
– Еще как кажется!
А сам смотрю на ноги моего Водилы - дернутся они тоже или нет. Ноги как ноги. Полуботиночки такие стильные. Примерно сорок четвертого размера. Это я так на глаз определил. Потому, что у Шуры Плоткина был сорок первый, а эти размера на три побольше. И стоят Водильские задние лапы ну совершенно спокойно! Не дергаются, не сучат, не перескакивают, как у Лысого, с места на место...
Вот под стол рука Водилы опустилась. Меня погладила, штанину задрала. Почесала ногу выше носка своими железобетонными ногтями. И снова меня погладила. И исчезла. А ноги как стояли спокойненько, так и продолжают стоять.
Рудольф тоже следит за ногами моего Водилы и так лениво, едва не засыпая, говорит мне:
– По-моему, Твой даже понятия не имеет, о чем идет разговор.
– Да, нет, - говорю.
– Понятие-то он имеет, - знаешь, сколько лет он Водилой работает? А вот то, что Он лично сам ни в чем таком не участвует - я готов всем святым для себя поклясться!
Причем, с этой секунды я в невиновности своего Водилы был стопроцентно убежден. Он о кокаине в своей машине и не подозревает!..
– А что для тебя "святое"?
– сквозь сытую дремоту поинтересовался Рудольф.
– Как бы тебе это объяснить...
– надо сказать, что я так не перевариваю об этом говорить, что даже не понимаю, как можно задавать такие бестактные вопросы!
– Двух примеров достаточно?
– Вполне, - говорит толстый Рудик.
– Пожалуйста: чтоб мне век моего Шуру Плоткина не увидеть, и чтобы мне больше в жизни ни одной Кошки не трахнуть!!!