Лабиринты ума

Но так ли уж оправданна идея разобщения чувственного и идеального мира? Идеи (смыслы) выражаются разными способами – через определенный набор звуков, через специфическую комбинацию запахов, графических знаков, цветов и форм, а также через их сочетания. До сих пор ведутся споры: условно ли обозначение идеи (присваиваются ли им знаки произвольно, на договорной основе) или же существует строгая комбинация (комбинации таких элементов, как звуки, ритмы, цвета, формы, запахи, жесты, вкусовые параметры) средств выражения идей? А может быть, существует степень, градация способности выражения мира идей? Тогда одни комбинации элементов и миры, образующие совокупность этих комбинаций, будут бледными тенями на стене пещеры, а другие – чистыми божественными землями.

И почему за аксиому берется утверждение, что идеи бесплотны? А что, если вне своих носителей они не существуют? Возвращаясь к компьютерным метафорам, добавим, что у нас нет оснований сепарировать программы и их материальные носители. Из опыта известно, что, подобно огню, программы переносятся с одного носителя на другой (включая и самый совершенный земной носитель – мозг), но отдельно от него существовать не могут.

Допустимо также, что имеются такие способы выражения смыслов, которые и вовсе незнакомы человеческим существам в обычных состояниях сознания. Что, если в мистическом опыте открываются такие новые средства? А потом, по возвращении в земной мир, человек должен сосредоточенно переводить эти смыслы с одного неведомого языка на другой – известный или неизвестный обитателям дольнего мира?

Вселенная – как знаковая система, система сигналов для передачи смыслов, для объективации (овеществления) мира идей в чувственно воспринимаемые объекты. Одна из функций мозга (который сам является сложной комбинацией огромного числа элементов – нейронов) в этой системе – функция модема – устройства для преобразования сигналов мира идей.

В таком контексте чувственно воспринимаемый мир оказывается закрытой книгой… или лишь слегка приоткрытой книгой. Немногие способны читать эту книгу, постигая смысл ее таинственных образов-иероглифов. Например, к расшифровке генетической кодовой системы человечество пришло совсем недавно. А сколько еще таит в себе секретов чувственная Природа?

Ясно, по крайней мере, одно: явленный мир нельзя считать иллюзией недостоверных ощущений, презренной эмпирией, априори искажающей восприятие идеальных воздушных замков. Ошибки кроются не в самих ощущениях, а в их интерпретации, то есть в выводах относительно видимых явлений, в представлениях об ощущаемой реальности.

Как справедливо указывает Алан Уотс, может показаться, что «инертная» материя требует внешней и разумной энергии, чтобы придать ей форму. Однако теперь мы знаем, что материя не инертна. Будь она органической или неорганической, мы учимся видеть в ней структуры энергии – причем не структуры, сделанные из энергии, будто энергия является своеобразным веществом, а энергетические структуры, движущийся порядок, активный разум.

«Размежевание» духовного и физического, начатое в орфико-пифагорейских школах, было окончательно закреплено на территории эллинистической ойкумены, когда идеи античного «эскапизма» встретились с восточным, семитским по духу [117] , учением о двух природах сущего. Согласно этому учению, одна природа – это природа бога-творца, а вторая – соответственно природа тварного мира. Между этими природами непреодолимая пропасть. Творец и тварь – различны по сути [118] . И как бы близко ни приближалась тварь к своему создателю, как бы она ни «обожалась», тварь неизбежно останется тварью, пусть даже в качестве «обоженного» приемного чада божьего (поскольку по природе она никогда не была и не будет единосущной своему создателю). Учение о двух природах превратилось в фундаментальный догмат трех библейских религий – иудаизма, христианства и ислама. Попытки устранить эту грань между природами в мистическом опыте, преодолеть пропасть, разделяющую творца и тварь, предпринимались в эзотерических направлениях этих религий (каббале, суфизме и в ряде христианских учений, не признанных ортодоксией). Однако все подобные попытки объявлялись ересью, и мистическим учениям библейской парадигмы ничего не оставалось, как смириться перед строго утвержденным догматом. Только в христианстве после многочисленных богословских дебатов был найден относительный «компромисс» – обладающим двумя природами – нетварной-божественной и тварной-человеческой – был признан Иисус Христос.

117

Несмотря на чуждость индоарийским представлениям идеи «дуализма», мы можем обнаружить подобные взгляды и в Индии. Правда, дуалистические представления были сформулированы там лишь в XIII столетии. Автором их был религиозный философ Мадхва. Концепция «двайты» существенно отличалась от ближневосточного дуализма. Но тем не менее существует точка зрения, согласно которой на взгляды Мадхвы в значительной мере повлияли его тесные контакты с христианскими общинами в Южной Индии.

118

Несмотря на семитский радикальный дуализм двух природ (Творца и твари), например, в католической теологии Господь и творение, Дух и материя являются лишь различными модальностями в абсолютном единстве бытия. Таким образом, двойственность природ снимается в онтологическом трансцендентном единстве.

Религиозно-философские представления о гармонии и холистическом природном единстве, которые были характерны для интеллектуального, возвышенного эллинского духа, столкнулись с агрессивной, нетерпимой к иномыслию, слепой верой в раздробленность природ – природы творящей и природы тварной.

Некоторые христианские богословы, апологеты абсурда («верую, ибо абсурдно») со свойственной для них высокомерной позиции «обладателей истины в последней инстанции» заявляли: «Эллинская философия, заняв верховную позицию монотеизма, очутилась пред антиномической загадкой: откуда же и как рядом с абсолютным единством явилось относительное множество, разнообразие, вся пестрота космоса? Как, чем, каким мостом перекрылась эта непереходимая логическая пропасть? Это крест для ума эллинской философии. Она его разрешила для себя на грубых и аляповатых путях пластического мышления, вернее, фантастических иллюзий. Это иллюзии пантеизма. „Все из воды“, „все из огня“, „все из вечного спора стихий“ и т. п., т. е. весь мир ткется из материи того же абсолютного бытия». [119]

119

А. В. Карташев «Вселенские соборы».

Так переворачивая здравый смысл с ног на голову, некоторые христианские богословы не смогли понять тонко прочувствованных представлений античности о единстве природы абсолютной и природы относительной. Подвергнув «рассечению» единую природу, Европа [120] придет, в конце концов, к логическому итогу теории «двух природ». Только теперь уже с обратной стороны. Но на этот раз это будет другая нелепая крайность – атеизм. «Тварь», восставшая против «творца» и заявившая о низвержении «небесной тирании».

120

К сожалению, Европа не воспользовалась благоприятным шансом, который был дан ей в эпоху Возрождения (новая натурфилософия). Нидерландский философ Барух (Бенедикт) Спиноза (1632—1677), развивая идеи натурфилософского пантеизма и неоплатонизма (опосредованно через труды еврейских мистиков из Испании), считал Бога субстанцией, природой сущего. Таким образом, преодолевалась пропасть между природой порождающей (natura naturans) и миром конечных вещей (natura naturata). Онтологический дуализм творца и твари опровергался онтологическим монизмом субстанционального мира. Существует ошибочное толкование, что Спиноза явился как бы предтечей атеизма. Однако это в корне неверно. Атеизм, если приглядеться к нему внимательнее, – самое настоящее дуалистическое учение, только роль материи и роль сознания здесь переставлены местами. Материя оказалась причиной появления сознания. Единая субстанция оказалась вновь «рассеченной».

Однако не все культуры пошли по пути размежевания духовного и физического. К примеру, в даосской рефлексии архаической шаманской мудрости двойственный характер Единого Первоначала был отражен в учении о «двух Дао»: одно («безымянное», умин) рождает Небо и Землю, т. е. порождает космос, другое («именуемое», юмин) создает, взращивает конкретные вещи. Последнее и есть Дэ – Благая Сила, Благодать Великого Пути (Дао).

Таким образом, даосское учение ясно продемонстрировало, что проблема не в том, что мы имеем дело с разными природами, а в том, что одну и ту же природу можно воспринимать и рассматривать разными способами и с разных точек зрения (различными способами видения).

Для общинных религий также характерны:

– тотемизм (вера в мифического предка-покровителя общины),

– политеизм (многобожие),

– магия.

В целом можно сказать, что архаическое сознание было жизнеутверждающим, не спасающим от мира, а учащим ориентироваться в нем и восхищаться его красотой, учиться у него с помощью разнообразных экстатических практик. Мастерами техник экстаза были арийские риши, жрецы Шумера и Египта, друиды и шаманы. Они были хранителями мудрости, полноправными обитателями двух миров – сакрального и профанного, а также посредниками между миром людей и потусторонним миром, Верхним и Нижним. Бубен шамана и «небесная ладья Инанны» движутся одновременно в двух мирах – в земном и небесном. Мифы хранят память о Золотом Веке, времени, когда все было единым, «голографичным», не разделенным непреодолимыми границами. Это время не осталось где-то там – на расстоянии неисчислимых времен – и не ожидает нас в далеком будущем (ведь далеко и давно – это разные вещи, и если давно, это не значит – далеко). Это реальность, которую перестали воспринимать обитатели плоского профанного мира, но в которую шаманы и йогины проникают по велению богов и собственному желанию.

Буддизм, индуизм, даосизм, раннее христианство и многие другие религии в исторической ретроспективе – ветви могучего древа архаики (недаром «древность» и «древо» – однокоренные слова). Не понимая первостепенной важности «первобытной культуры», многие современники вешают на древние культуры ярлык «язычество». Увы, но это в самом прямом смысле – проявление неуважительного отношения к своим родителям, тому, что вскормило нас. Пусть эти родители порой выглядят нелепо и даже смешно (и пусть они совершали ошибки, во всяком случае с нашей точки зрения), но именно они оберегали нас, пока мы были детьми. К чести большинства религий Востока, архаика ими не отрицалась, а органически включалась в новое, осевое миросозерцание. Древние боги не изгонялись, а обращались в новую веру. Древние представления очищались от «кровожадности», наполняясь духом любви и сострадания к живым существам.

Вообще, очень сложно провести четкую грань между архаическим, осевым и постосевым временем. Существуют различные схемы эволюции сознания («детство– юность–зрелость–старость» и «пред(до)сознательное– сознательное–постсознательное»). Однако при более детальном рассмотрении оказывается, что подобные схемы во многом условны, неоднозначны и упускают существенные факторы, редуцирующие реальность в угоду красивых и стройных схем.