Лахезис

— Ладно, разберемся. Значит, вы ни про что не знаете, ни с кем не договаривались, письмо подмахнули не глядя и открытку видите впервые. Так?

— Именно так.

— Ладно. Двинемся дальше. У вас работает гражданин Белов Александр Сергеевич. Как можете его охарактеризовать?

— Никак не могу. Он по хозяйственной части. Как я могу характеризовать завхоза? Работает. Тряпки-веники все на месте.

— Какие у вас с ним отношения?

— Ты что, совсем рехнулся? Какие у меня с ним могут быть отношения? Он что, девушка?

— Нет отношений?

— Нет!

— Да что ж это за удивительное дело такое? — вздохнул Мирон. — Куда ни ткнешь, ни с кем отношений нет. С Беловым — нет, с директором кинотеатра — тоже нет, с лучшим другом и его тестем — нет.

— Послушай, Мирон, ну что ты цепляешься? При чем здесь Гришка? И его тесть? Где они и где Белов.

— А я не знаю, при чем здесь кто. Это вы мне, гражданин Шилкин, сейчас расскажете, когда немного пораскинете мозгами и поймете, что здесь с вами шутить не собираются. Потому что получается у нас вот какая петрушка. Есть сигнал, что гражданин Белов был принят на работу в райком комсомола по вашему прямому указанию. Несмотря на то, что по части анкеты были обоснованные возражения. Из этого делаем простой вывод, что он вам зачем-то был нужен. Сейчас выясним, зачем именно. Вы вступили с ним и с директором кинотеатра «Балтика» в преступный сговор с целью личного обогащения. Вы направляли директору письма с просьбой предоставить помещение кинотеатра для якобы культурно-массового мероприятия. Белов незаконным путем доставал кинофильмы иностранного производства для демонстрации. Входным билетом являлась вот такая открыточка, которую вы впервые здесь увидели, как утверждаете. Эти билетики гражданин Белов через разветвленную сеть распространителей продавал по три рубля за штуку. Тридцать рядов по тридцать два места — умножать умеете? Вся вот эта петрушка в первую очередь должна интересовать органы милиции, но в пятницу ваша группа допустила серьезную ошибку, из-за которой мы с вами беседуем в этом кабинете. А именно: аудитории был показан фильм производства США «Рожденные неприкаянными». Это неприкрытое прославление американских «зеленых беретов», прославившихся своими зверствами во Вьетнаме. Про порнографические сцены, пропаганду гомосексуализма и прочее я уж не говорю.

А интересует меня конкретно вот что. Какую роль во всем этом безобразии играл ваш дружок Фролов. Вы же не будете мне рассказывать тут, что с такой наглостью орудовали, практически в открытую, не заручившись его поддержкой? Если будете предельно откровенны, то… сами понимаете. Будете продолжать валять Ваньку… тоже все понятно. Понятно?

Если бы мне в эту минуту попался под руку Белов, я бы его, честное слово, своими руками удавил. И Фролыча, по чьей просьбе я его на работу взял. В то, что Белов действительно проворачивал подобные дела, я поверил как-то сразу. И в то, что сам по себе он комитету на фиг не нужен, а они хотят раскрутить громкое дело, чтобы и секретарь райкома комсомола, и второй секретарь райкома партии, да и про тестя Фролыча он не случайно интересуется, явно соображает, как бы сюда подстегнуть ведение вражеской пропаганды в армейских кругах.

— Будем играть в молчанку? — спросил Мирон, делано зевнув. — Или начнем сотрудничать со следствием?

— А ты меня не пугай.

— Так я и не пугаю. Здесь уже давно не пугают, не те времена. Распишись вот здесь.

— Это что?

— Это повестка. Завтра в десять ноль-ноль придешь сюда же. И будешь ходить каждый день, пока длится следствие. И вот что имей в виду. Если займешься сейчас самодеятельностью, начнешь улики уничтожать или предупреждать свидетелей и подозреваемых, то завтра получишь постановление об аресте. И не думай, что я с тобой шучу. А сейчас можешь идти.

На этот раз десятиминутная дорога от райотдела КГБ до райкома заняла у меня почти что час. Я позвонил Фролычу с проходной, узнал, что он только что вернулся из горкома и готов со мной встретиться.

— Все понятно, — сказал он, выслушав мой рассказ о встрече с Мироном. — Сука какая. Под меня копает. Ты ему сказал, что я к тебе Белова пристроил?

— Ты с ума сошел, Фролыч, — я так разволновался, что он мог про меня эдакое подумать, что покраснел и прижал обе руки к сердцу. — Ты что думаешь, что я тебя могу предать?

— Вот и хорошо. Значит, двинемся на врага единым фронтом. Имей в виду, что Мирон серьезно прокололся. Если бы был сигнал в горком, ты бы сейчас ух как парился. А так он захотел сам по себе выехать на белом коне. Ну сейчас ему будет.

— Что будем делать?

— Ты иди со своим Беловым разбирайся. Чтобы он уже через час работал не у тебя, а на стройке коммунизма. А я пошел к первому.

Белов этот был, как я уже сказал, не мой, а Фролыча, но эти слова «со своим Беловым» означали, что Фролыч от него отвернулся и знать не знает, поэтому у меня руки развязаны.

Через час меня вызвали к Николаю Федоровичу, первому секретарю райкома партии. В коридоре отирался Белов, на которого я полчаса назад спустил всех собак и велел убираться к чертовой матери, пока за ним не пришли. Он взглянул на меня и демонстративно отвернулся, заложив руки за спину. В приемной переминался с ноги на ногу незнакомый мне толстяк, все время вытиравший лоб мятым носовым платком.

— Николай Федорович, товарищи подошли, — доложила по внутреннему телефону секретарша и сделала нам с толстяком пригласительный жест.

Николай Федорович сидел рядом с Фролычем за длинным столом, покрытым красным сукном. Мы с толстяком заняли места напротив.

— Так, — сказал Николай Федорович. — Мне тут доложили одну интересную историю. Детали меня не волнуют. Я хочу выяснить, почему в нарушение партийной дисциплины ваши сотрудники позволяют себе проводить допросы ответственных работников аппарата, не доложив предварительно в райком партии. Вас когда на должность назначали, не предупредили о порядке? Вы что тут возомнили о себе? Слушаю вас.

— Я… — начал толстяк, мгновенно покрывшись красными пятнами.

— Вот именно что «я», — перебил его Николай Федорович. — А такого понятия в нашем деле нет. Есть органы государственной безопасности и есть партийные органы. Есть совершенно определенные правила взаимоотношений. Эти правила определяют партийный контроль над работой органов государственной безопасности. А не наоборот. И никому не позволено эти правила нарушать. Вы, начальник райотдела, никакого права не имеете вбивать, понимаете ли, клин между органами и партией. Вам кто дал полномочия допрашивать и шантажировать ответственного работника райкома комсомола? Первого секретаря? Кто санкционировал попытку получения показаний на ответственного работника райкома партии? Моя санкция у вас есть? Санкция руководства есть? Я вас спрашиваю: у вас есть санкция?

— У нас сигнал…

— По сигналу павловские собачки слюну выделяют. У вас звание какое?

— Полковник, товарищ первый секретарь.

— С кем из руководства города согласован допрос товарища Шилкина? Быстро отвечайте. — И Николай Федорович снял телефонную трубку.

— Да это не допрос, — дрожащим голосом заявил полковник. — Просто беседа. С целью выяснения…

— Да что вы мне тут вкручиваете! — взъярился Николай Федорович, швырнув трубку на стол. — Беседы они, понимаете, проводят! Хочет твой сотрудник побеседовать с первым секретарем райкома комсомола — пусть позвонит по телефону, запишется на прием и беседует сколько ему разрешат. А не вызывает, понимаешь, ответственного работника в свой кабинет. Ты своих людей контролируешь? Или не контролируешь? Что вы там о себе возомнили? Да я сейчас переговорю с твоим начальством — мне через пять минут твои погоны привезут и на стол положат. И свободен! Этого умника твоего после армии в органы направили? А обратно в гарнизон он не хочет? Под твоим чутким руководством? Там ему пояснят дополнительно насчет военной дисциплины. Есть еще вопросы? Чтобы немедленно извинился, и я про эту твою самодеятельность постараюсь забыть. Считай, что легко отделался.

Полковник вытянулся по стойке «смирно», будто пружина внутри сработала.

— Приношу вам свои извинения, Константин Борисович, в связи с возникшим недоразумением, — отчеканил он, глядя при этом вовсе не на меня, а на Николая Федоровича. — Все будет отрегулировано.

— А повестка на завтра? — спросил я, достав из кармана серую бумажку и тоже глядя на Николая Федоровича.

Полковник выхватил у меня повестку и скомкал в руке.

— Будет отрегулировано, — повторил он. — Разрешите идти, товарищ первый секретарь райкома партии.