Ларочка

– А-а… – донесся пьяноватый и приязненный возглас. Очевидно, державшийся за банкетным столом, он теперь догонялся в безопасных домашних условиях. Такие не любят светиться на публике. Этот факт очень работал на ту Ларисину идею, что бородавочник просто струсил там в клубе. Чиновник поборол в нем мужчину.

– Как бы там ни было, я своего человека завтра присылаю. В девять!

– Само собо-ой!

– И без фокусов.

И она положила трубку.

25

Назавтра на месте условленной встречи с Бабичем, после его посещения шамаринского кабинета, она застала его отца, директора мясокомбината. Все же он очень сильно отличался внешне от своего сына, не то что Перков от Егора. Квадратный, веселый, напористый, с золотыми зубами в далекой глубине рта, в распахнутой дубленке и с букетом цветов.

– Где он? – спросила свирепо Лариса у немного развязно подкатившего к ней колбасника. У нее были основания пребывать в бешенстве – утро отвратительно комкалось.

– Он просил меня передать вам эти бумажки… А это от меня. – Огромный, нестерпимо нелепый в данной ситуации и в это время дня букет. – На словах он просил передать…

– Обойдемся без него, – сказала глухо Лариса. Бабича она еще накажет, ревнивец хренов!

Колбасника эта мысль обрадовала:

– Обойдемся? Так поехали. Подано!

Она сомнамбулически погрузилась на переднее сиденье черной «Волги», букет мешал, колбасник помогал с ним справиться.

– Документики наши важные положим вот сюда.

– Можете выкинуть в канаву.

– Не понял.

– Еще час назад это были документы государственной важности, а теперь это плохая туалетная бумага. – И Лариса откинулась на сиденье. – У вас курят?

– С этого момента да.

После нескольких затяжек:

– Я никогда не видела человека в такой истерике. Сначала он даже не хотел меня видеть. Даже хуже, он сделал вид, что при смерти, видите ли, у него инфаркт.

Колбасник потер переносицу горлышком бутылки от шампанского, которую собирался откупоривать:

– У кого инфаркт?

– У Александрова, моего шефа! Только у него нет ин фаркта…

Вопрос колбасника сыграл роль искры, и опять все воспламенилось.

– Ведь все было оговорено, и все время одни кивки в ответ. Только доехать до Старой площади и поставить подпись. И тут его невестка мымра нарисовывается – у дяденьки сердечный приступ. Я почти сразу начала хохотать…

Бабич-старший уже обирал фольгу с горлышка.

– Но мне-то видно, как он бегает по галерее, руками размахивает, то есть спорит со мной. Глаза в глаза не может, а вот так, заочно, театрально, со всякими словами, это ему только дай. Да еще, видать, воображает себя чуть ли не в белых одеждах, какой он кристальный. Он хочет остаться порядочным человеком, говорит сука-невестка, он не подаст руки людям, к которым я его заманиваю. Заманиваю, представляете?!

Колбасник сдвинул брови, ах, ты, боже мой, какие страсти!

– Ну, объясните, почему, если кто-то хочет остаться порядочным человеком, другой из-за этого должен греметь под фанфары?

В ответ хлопнула шампанская пробка. Причем так удачно, что облила только кавалера.

Лариса несколько секунд сидела в ступоре, а потом вдруг расхохоталась. Как бы перепрыгнув из одной ситуации в другую. И в знак прощания с прежними заботами крикнула, перед тем как приложить горлышко бутылки к губам:

– Да он просто трусливое чмо, а не морская пехота. Так опозорить нашу такую армию.

– А… не захотел в депутаты? – сообразил наконец-то Бабич-старший.

Лариса отхлебнула, найдя в шампанском новую энергию для возмущения.

– Ну, не могла же я просто так уйти. Рушится целая пирамида, сорок человек подогнаны один к одному по единственной схеме, и все должно пойти к черту из-за старого неврастеника из морской пехоты. Я сказала, что уйду только после того, как поговорю с ним. А она, невестка, мне говорит, что если вы поговорите с ним, то убьете его. Мол, вы любите гулять по трупам, так я вам этого не позволю. Это я-то по трупам? Аристарх умер в объятиях жены, и ничего, ничегошеньки у нас не было, спросите хоть у сынка вашего.

– Чего у него спрашивать, у дурака.

– Нет, все-таки, думаю, надо что-то предпринимать, но в этот момент из дверей появляется еще и внучка. Певичка, шестнадцать лет, два аборта. И говорит прямым текстом: а не пошла бы ты вон отсюда, кагэбэшная профура!

– Профура – это что-то церковное? – вдумчиво поинтересовался Бабич.

На секунду Лариса пресеклась, а потом прыснула. Чувствовалось, что она уже до шампанского приняла коньячку.

– Нет, это не церковное, это кагэбэшное.

– Так надо было дать ей по морде.

– Так я обалдела. Вот они, оказывается, кем меня все эти годы числили. Помалкивали. А устами младенца заговорили. Я ее к таким докторам устраивала, и она мне!..

– Поехали! – скомандовал колбасник шоферу. – Куда? – наклонился он тут же к даме.

– В славянский бардак.

– Базар, может быть?

– Да теперь уже все равно, и давно. – Лариса расслабленно закрыла глаза, но через секунду вскинулась: – А если напролом? Бумаги все со мной? Пажитнюк меня ненавидит, я его не знаю. Минус на икс может ведь дать плюс. Давай, как тебя там, товарищ шофер, разворачивайся на Старую площадь.

Бабич-старший мягко взял ее за руку:

– Не получится.

– А вдруг получится?!

– Шамарин ничего не подписал.

– Что-о?! – Она опять обмякла.

– После всего, что он со мной сделал! – прошептала она, медленно и обреченно отваливаясь на спинку сиденья.

Колбасник возбужденно раздул ноздри. Посмотрел на бесчувственное лицо Ларисы, вынул сигарету, и так уже полувывалившуюся из ее рта, стряхнул пепел в одну из роз и дал коман ду водителю: