Ларочка

– В бардак!

26

– Девятое апреля. Английская бит-группа МУД, построенная гением продюссера Чиниа и композитора Чепмена, по типу таких групп, как «Смоки», «Свит».

Лариса перевернула лист альбома.

– Двадцать третье августа. Рик Спрингфилд. Является австралийцем по происхождению. Всю сознательную и творческую жизнь провел в Америке, куда приехал в юности сделать операцию на глазах и где остался…

Еще один лист.

– Двенадцатое октября. «Статус-кво». Очень старая английская команда. Заслуженные, умелые мастера прозрачного рок-н-ролла и бодрого, попсового ритм-н-блюза… – Закрыв альбом, Лариса прочла на обложке: – «Рок-календарь». Что это, папа?

Капитан Конев хмыкнул:

– Это еще что. Пойдем покажу. Только набрось пальтишко.

Выйдя из подъезда, капитан бодро и вместе с тем как-то обреченно зашагал вдоль дома, завернул на угол, между двумя облетевшими липами, распугивая воробьев, прыгавших возле заснеженной мусорки, вывел дочь к чугунной ограде городского парка. В ограде была, естественно, выломана дыра каким-то былым силачом.

– Пошли, пошли.

Лариса поправила пальто на плечиках, аккуратно, с достоинством нырнула в проем, оставив клуб сигаретного дыма снаружи.

– Вот!

Тут была еще одна мусорка, но поменьше. Куча обожженной фанеры, некогда, видимо, представлявшая собой какие-то микроскопические конструкции. Как будто спалили макет некого города. Да нет, не просто города.

Николай Николаевич присел, поднял мизинцем грязный фанерный фрагмент:

– Узнаешь?

Лариса, прищурившись, затянулась. Это явно был кусок Кремлевской стены.

– То есть с Москвой покончено, и сын подался на Запад.

Капитан отшвырнул обломок, вытер руку о бушлат:

– Я ж тебе и писал и звонил. С парнем творится что-то… Он вдумчивый, себе все тихо в голову думает. Не хамит. Альбом с музыкальными картинками стал клеить года полтора назад.

– Откуда он все эти сведения наковырял? – усмехнулась Лариса.

Отец пожал плечами:

– Да у нас тут в Гродно и польское телебаченне, и все что хочешь. Только это уже прошлая напасть.

– Что?

– На альбом ему уже давно плевать, иначе бы я его не добыл у него. Теперь хуже.

– Да-а? Рассказывай, рассказывай.

Капитан вздохнул:

– Теперь он «тутэйший».

– Что это?

Капитан развел руками, поясняюще встряхнул ими, потом наконец придумал слово:

– Здешние, значит, по-белорусски. «Тутэйшие». Мода у нас теперь такая. Доказывают, что истинная православная Русь была здесь, а там у вас какая-то Московия дикая. Есть знатоки.

Лариса усмехнулась, тихо, почти про себя:

– Символично как все. Прощай, Москва, прощай, родина, прощай мать.

Капитан осуждающе кивнул:

– Вот именно, мать. Где ты, мать?! Я же тебе звонил, писал, прогадили парнишку. Ходит на какие-то сходки, они там изуча ют, что царь все подавил, а потом Сталин все подавил, а белорусы всегда как трава под колесами истории.

Последние слова явно были не собственного капитанского производства, а по-магнитофонному запомненные из чьей-то более сознательной речи.

Лариса вздохнула:

– У нас в Москве любят повторять: как у вас тут все запущено!

– Запущено, опущено, что делать, скажи?

– Что делать? Уносить ноги.

Капитан не понял.

– Я давно уже об этом подумывала, а теперь вижу – больше ждать нельзя. Будем тебе организовывать перевод в Подмосковье.

– Как это, я же в запасе!

– Есть такие программы для военных пенсионеров. И если они не для моего отца, то для чего они вообще нужны?!

Капитан глядел на дочь с сомнением во взгляде, как-то все слишком решительно и сразу. Лариса кивнула, подтверждая, что говорит абсолютно всерьез.

27

Лариса смотрела в треснувшее зеркало. Синяки под левым и правым глазом были на удивление симметричны. И в цветовом и в геометрическом отношении. На теле синяков хватило бы на леопардовую шкуру. Они были получены, когда она каталась по полу, а он лупил ее ногами.

Одно слово – мясник!

Лариса распахнула полы халата. Какая отвратительная и непонятная равномерность. Это можно было истолковать так, что избиение было не только жестоким, но и расчетливым, циничным. Именно так и отметил привезенный Бережным доктор. Именно это и вписал в протокол следователь, привезенный Энгельсом.

Из этого отвратительного бытового события, Лариса создала общественно значимый факт, как, впрочем, и всегда. И собиралась извлечь из него какую-то серьезную пользу. Пока, правда, не успела оформить все в конкретные желания. Силен не тот, кто не падает, а тот, кто поднимается. Эта восточная мудрость не совсем вроде бы подходила к данной ситуации, но Лариса считала, что подходит. И часто мысленно повторяла.

Последнее крупное политическое «падение» закончилось для нее хоть и не полновесной, но значительной сатисфакцией. Устыдившийся «предатель» Михаил Михайлович сделал ее своей заместительницей. Специально вытребовал и организовал эту должность, хотя, строго говоря, в ней не было никакой необходимости. Долго извинялся за то, что сорвал Ларисе ее политический взлет. Что-то смутное бормотал про невозможность для себя вхождения в «клоаку политики», а то, что это именно клоака, для него стало ясно хотя бы из того, кто стоял как контролер у входа – Пажитнюк. Растлитель малолетних, содержатель подпольного борделя еще советских времен, личность грязнейшая. Михаил Михайлович отлично помнил тот скандал и разбор его «на Краснопресненском райкоме», членом которого бывший морской пехотинец в те годы состоял. И если чтобы вползти в депутатское кресло надо поклониться такому человеку, то не надо никакого кресла!

Лариса только пожимала плечами. И не спешила успокаивать шефа, мол, ничего страшного, я все понимаю. Хотя успокоить могла бы. Ибо довольно скоро выяснилось, что благородно-трусливая выходка старика ничего не значила. Шамарин и не думал идти на должностное преступление и визировать бумаги, которые ему должен был привезти Бабич-младший, он даже не появился в здании. Более того, выяснилось, что не появился в здании и уже упомянутый Бабич-младший, с которым произошла запоздалая истерика ревности. Он напился, долго сидел в ванной, перебирая лезвия для безопасной бритвы, пока не остыла вода. Так что, даже если бы Шамарин занес над головой нужную печать, шлепнуть бы ее было не на что. А Пажитнюк вообще отсутствовал в то утро в городе, специально предупрежденный добрейшим Сергеем Ивановичем. Лариса об этой последней подлости так и не узнала, так что у нее сохранились со стариком превосходные отношения. И он всячески помогал ей по мелочам, осознавая свое по отношению к ней предательство как своего рода удочерение. Проникся к ней искренним теплым отеческим чувством.