Ларочка

– Ладно, не злись. У меня ведь не бабское любопытство. Я дочь офицера…

– Ты любишь военные фильмы и в детстве мечтала, чтобы Чапаев доплыл, а не утонул.

– Разве я тебе об этом говорила?

– Да. Еще когда вы с Прохановым приезжали навещать какого-то мальчонку в дивизию.

– А-а…

– Я еще тогда запомнил, мне еще тогда понравилось. Я тоже болел за Чапаева. Когда был маленький. В кино в деревне.

Лариса легла на спину, закрыла глаза:

– Да, это не оригинально. Я читала где-то, что многие дети… И плевать, что не оригинально. И плевать, что ты не оригинальный, не артистичный.

– Да, я не артистичный. – Белугин поправил козырек фуражки на носу.

– Не обижайся.

30

Да, можно сказать, что товарищ Конева была практически счастлива. Были только два подводных камня в чистом потоке, по которому рулила ее любовная лодка.

Первый – семейная крепость генерала.

Ее она надеялась взять с помощью союзницы.

Агапеева охотно дала всю секретную, и не очень, информацию на этот счет. Конечно, женат, двое детей. Старший сын только что комиссован и теперь осваивает собственную автомастерскую. Второй сын второклассник, и ничего больше о нем не скажешь.

Жена, стареющая, пообтрепанная, недоумственная оголтелая наседка. Супругов уже давно ничего не связывает, кроме имущества и детей. Никаких живых отношений уже ряд лет. Лариса охотно верила, почему-то в такие вещи женщинам верится очень легко. Впрочем, генерал давал основания для этого легковерия, на Ларисиных простынях он был голоден, как курсант.

И вообще, как можно спать с курицей?! Лариса мысленно именно так называла соперницу.

Злая, ехидная, подозрительная, женщина-заноза, дополнительно сообщила Агапеева. Да еще скандалистка, тупая, визгливая, и доносчица, чуть что – с рапортом в политотдел. Этим она его раньше держала.

– Да-а?

– Да, да, знаешь ли, у нас это сильненькое средство – проткнуть карьеру мужу. Начальство ведь раньше как думало, если не можешь управлять своей бабой, как ты будешь управлять своей бригадой?

– А теперь как думает?

– Теперь проще, партийной линии нет, маршалы и те разводятся.

Эти разговоры Ларису вдохновляли. По всему выходило, что Белугину некуда деваться, кроме как в ее отремонтированную заводь.

Вторая печаль – сын.

С ним ничего нельзя было поделать. Он со всем соглашался. Разговор с ним – трамбование тумана. Лариса, например, столько потратила на истребление в нем неуместного, нелепого здесь, среди московской жизни, белорусского патриотизма, а потом как-то из случайной его оговорки выяснилось, что он и не собирался за него цепляться. Что давно уж числит себя скорее москалем, чем кем-то еще.

Сначала она решила, что он над ней издевается. Громадна сила безответности. Непокорима твердыня покорности. Нет, он даже не издевался. Это было бы началом какого-то диалога. Да, мол, мамочка, я до такой степени плевать хотел на твой взрослый, дурацкий, подлый, гадкий мир, что вот так себя веду.

Привычным, понятным конфликтом по типу «отцы и дети» тут и не пахло. Он не только ничего не противопоставлял матери, он ничего и не отвергал из того, что она на него вываливала в качестве идеалов.

Список обязательной литературы:

1. Афанасьев «Народные русские сказки».

2. «Тихий Дон» и «Тарас Бульба».

3. Нечволодов «Сказания о русской земле».

4. Ильин.

5. Солоневич.

6. Чивилихин.

7. Селезнев о Достоевском. Сам Достоевский отложен на попозже.

Ждала если не бунта, то отлынивания. Через два месяца тихий от него доклад: прочел все. И в таком тоне, что как будто готов сдать экзамен по прочитанному.

Компьютер. Сначала подарила, причем самый навороченный. Потом запретила им пользоваться. Не совсем, конечно, а чтобы в меру, не круглые сутки. Доклад Лиона Ивановича: все честно, не более трех часов в день. Даже напоминать не приходится.

Сама понимала, что главный недостаток их отношений – абсолютное отсутствие ну хоть какой-нибудь задушевности. Нет, Лариса готова была к любой открытости со своей стороны. О чем бы Егор ни спросил, ему было бы отвечено, и максимально откровенно. И об его отце, и о ее политической платформе, но он ни о чем не спрашивал.

Начать откровенничать самой?

Вывалить на него все, завести разговор о своей жизни. Садись, сынок, поговорим. Во-первых, она не была так уж уверена, что это нужно, и нужно именно сейчас, а во-вторых, сразу возникал вопрос – с чего начать, чтобы не перепугать каким-нибудь непереваренным куском откровенности? Детская психика легче всего травмируется правдой жизни.

Надо было бы понять, что ЕМУ интересно.

ЧТО ему интересно?! Как это выведать. Животные? Марки? Наркотики? Женщины?

Вот женщины. С кем дружишь, сын? Познакомь со своей девушкой. По тропинке такого разговора был шанс забрести в тыл любой, самой мрачной замкнутости. Но это для обычных подростков. Она проверяла этот метод на своих молодых сослуживцах. Она отлично владела стилем товарищеского полусплетничанья, и ей открывались не только балагуры типа Питирима и Милована, но и тяжелодумные дяди вроде Энгельса. Но Егор казался ей настолько несовместимым с этой темой, что на уста сама собой налагалась печать. Она считала себя специалистом в делах любых любовных битв меж мужчинами и женщинами. Но дело в том, что сын казался ей представителем какого-то другого пола. Не совсем мужского. Нет, она не начала еще бояться за правильность его сексуальной ориентации, тут было что-то иное.

Легко понять, что никаких серьезных разговоров во время нечастых встреч матери и сына и не происходило. При этом Лариса, будучи человеком наблюдательным, всякий раз отмечала, что Егор каждой такой встрече вроде бы радуется, но при этом расстается с матерью вроде как с ощущением огромного облегчения, как будто избавляясь от огромной психологической обузы.

Всякий раз Лариса давала себе слово – во время следующего разговора наконец с ним поговорить, – и всякий раз у нее, непонятно в силу чего, ничего не получалось.