Лавкрафт
Шрифт:
Это захватывающая, прекрасно написанная повесть, даже если — как и другие рассказы о затерянных на Земле городах и расах — и устаревшая с прогрессом воздушных исследований. Один отрывок из нее проливает свет на изменение взглядов Лавкрафта. Рассказчик и его спутник обнаруживают останки некоторых из выживших Древних, которые повстречали шоггота и теперь лежат обезглавленные и покрытые слизью. Рассказчик говорит: «Бедняги! В конце концов, по своему естеству они не были злыми созданиями. Они были людьми иной эпохи и иного порядка бытия. Природа сыграла с ними злую шутку… и это обернулось их трагическим возращением домой. Они даже не были дикарями — ибо, что же они, в самом деле, сделали? Такое ужасное пробуждение в холоде неведомой эпохи — возможно, нападение покрытых мехом, неистово лающих четвероногих и ошеломленная защита от них и равным образом обезумевших белых обезьяноподобных в чудных одеяниях и со странными принадлежностями… Бедный Лейк, бедный Гедни…
509
Howard Phillips Lovecraft «The Outsider and Others», Sauk City: Arkham House, 1939, pp. 499f; «At the Mountains of Madness and Other Novels», Sauk City: Arkham House, 1964, p. 90. Отточия Лавкрафта. (На самом деле первое и последнее отточия показывают опущенные предложения. — Примеч. перев.) «Шоггот» («shoggoth») не может быть словом из классического арабского языка, в котором нет ни «g», ни «о».
Здесь Лавкрафт, некогда самый этноцентричный и антропоцентрический из людей, переворачивает новую страницу. Древние едва ли были англосаксонскими протестантами, но, поскольку они обладают качествами, которые он уважает, он приветствует их как равных цивилизованных существ. У него ушло больше времени, чтобы увидеть различные расы и племена человечества в таком же однородном свете.
Лавкрафт осилил перепечатку повести, отослал машинописную копию Райту и отправился в весеннее путешествие. В июне 1931 года он был сокрушен отказом Райта принять повесть, хотя и догадывался, когда предлагал ее, что может потерпеть неудачу из-за ее размера. Райту пришлось бы публиковать ее по частям, а его правило — и Лавкрафт знал это — заключалось в отказе от подобной методики, поскольку он редко когда имел на руках достаточную сумму, чтобы расплатиться. Положение «Виэрд Тэйлз» всегда было шатким, поэтому Райт осторожничал с новшествами и был сверхчувствителен к реакции читателей. Один грубый просчет мог положить конец его журналу. Но тем не менее Лавкрафт был в ярости: «Будь проклят Райт за то, что отказался от повести, — я едва не убился, печатая ее!» [510]
510
Письмо Г. Ф. Лавкрафта А. У. Дерлету, 23 мая 1931 г.; Л. Ф. Кларк, 22 июня 1931 г.
В начале 1931 года «Г. П. Патнамс Сонз», зная о все растущей репутации Лавкрафта, поинтересовались, есть ли у него что-нибудь, что они могли бы издать. Он отослал им собрание рассказов и повестей. Как и прежде «Авангард Пресс» и «Саймон энд Шустер», «Патнамс» рассмотрели его, но в июле решили отказать. Перспективы Лавкрафта с книгоиздателями отнюдь не улучшались из-за его обыкновения предлагать потрепанные и изорванные старые машинописные тексты, уже побывавшие у дюжины друзей и редакторов.
Непринятие повести «В горах Безумия» вкупе с отказом «Патнамс» убедили Лавкрафта, что он может и вовсе перестать писать: «Я в самом деле думаю, что прекращу писать совсем — или, по крайней мере, прекращу пытаться делать большее, чем время от времени набрасывать кое-какие заметки для собственного наставления. На серьезные работы о сверхъестественном нет какого-либо спроса. Я убедился в подобном отношении после вежливого отказа от моего материала, только что полученным от „Патнамс“ — которые просили посмотреть его в первую очередь».
«Я настолько раздосадован всеми своими произведениями, что почти решился в дальнейшем ничего не писать. Ни в одном из случаев я и близко не подошел к передаче того настроения или образа, которые хочу донести, а когда не достигаешь этого в сорок один, то и нет особого смысла тратить время на дальнейшие попытки…»
«Мне будет довольно трудно пристроить свою антарктическую повесть — действительно, в последнее время отказов столь много, что я думаю на какой-то срок прекратить писать и полностью заняться переработкой» [511] .
511
Письмо Г. Ф. Лавкрафта А. У. Дерлету, 13 июля 1931 г.; 14 ноября 1931 г.; P. X. Барлоу, 13 июля 1931 г.
Лавкрафт признавал, что легко лишается уверенности в себе. Он хвалил Дерлета за его стойкость: «Я завидую вашей непоколебимости перед лицом отказов — ибо при подобных обстоятельствах у меня появляется некоторое сомнение в достоинствах своего материала и сопутствующее нежелание писать дальше. Прямо сейчас, например, воздействие совместного отказа Райта и Патнама заставляет меня
отказаться от оригинальных проб и предпринять некоторые усилия по переработке» [512] .512
Письмо Г. Ф. Лавкрафта А. У. Дерлету, 10 августа 1931 г.
Несомненно, чтобы преуспеть в качестве внештатного писателя при жизни, одного таланта недостаточно. Как уже говорилось в Главе VII, нужно также обладать энергией, самовлюбленностью, стойкостью, непоколебимостью и прожженным реализмом. К несчастью для таких людей, как По и Лавкрафт, их великий талант, или гений, развивался, как ни смотри, за счет других качеств. Чем больше был их гений, тем менее рационально они могли им пользоваться.
Подход Лавкрафта к собственным произведениям стал еще более строгим. Он отвергал «Изгоя», которым повсеместно восторгались, как «трухлявый кусок риторической околесицы, густо замазанный подражанием По». Он полагал, что должен радикально изменить свой стиль: «Все мои рассказы, за исключением, быть может, одного или двух, при тщательном анализе вызывают у меня глубокое недовольство, и я почти решил потребовать остановки, пока не смогу справляться лучше, чем сейчас… Беда большей части моего материала в том, что он сидит меж двух стульев — мерзкого журнального рода, подсознательно внедрившегося в мой метод посредством общения с „Виэрд Тэйлз“, и настоящего рассказа».
«Что до моих произведений — обладают они каким — либо потенциалом или же нет, — то я знаю, что им необходим чертовски тщательный пересмотр. Они чересчур экстравагантны и мелодраматичны, им недостает глубины и утонченности… Мой стиль тоже плох — он полон очевидных риторических уловок, избитых фраз и ритмических рисунков. Ему далеко до совершенной и объективной простоты, которая является моей целью, — тем не менее я оказываюсь косноязычным, когда пытаюсь использовать лексику и синтаксические построения, отличные от моих собственных».
Лавкрафт был не единственным писателем, считавшим, что его работы тяготеют к определенному типу, структуре и тону, и что — когда он пытается писать в совершенно отличном ключе — у него иссякает вдохновение, оставляя его в «писательском ступоре». Он объяснял, почему не пишет рассказов с действиями: «По существу я статическая, созерцательная и объективная личность, почти отшельник в обычной жизни, и всегда предпочитаю наблюдать, нежели участвовать. Моя естественная — и единственно искренняя — форма воображения заключается в пассивном свидетельстве — в идее быть неким свободно плавающим глазом, который видит все типы сверхъестественных явлений, но не очень затрагивается ими. По своему складу я не способен разглядеть что-либо интересное в одних лишь движениях и событиях. Что захватывает меня — так это условия, атмосфера, внешний вид и прочее в подобном роде» [513] .
513
Письмо Г. Ф. Лавкрафта А. У. Дерлету, 3 августа 1931 г.; Дж. В. Ши, 9 декабря 1931 г.; К. Э. Смиту, 20 ноября 1931 г.
Это объясняет, почему в большинстве рассказов Лавкрафта выведены пассивные и слабые герои, над которыми скорее производится действие, нежели действуют они сами, и которые в кризисных ситуациях обычно теряют голову и паникуют. Очевидно, он считал себя антигероем и, как и большинство писателей, вводил кое-что от этой воображаемой личности в свои рассказы. Такое представление о самом себе, хоть и разительно отличающееся от ревущего и пьющего кровь берсерка, каковым он любил воображать себя на третьем десятке, было, возможно, несправедливым по отношению к настоящему Лавкрафту.
В этот период уныния в конце 1931 года Лавкрафт начал рассказ, действие которого происходит во Флориде, но забросил его, чтобы заняться «призрачным авторством». Одной из трудностей при сочинении страшного рассказа о теплой стране, по его словам, являлось то, что для него тепло было таким благотворным, что в тропиках трудно было даже представить какую-либо реальную опасность.
В начале мая 1931 года Лавкрафт вновь отправился на Юг. Там он сопоставил «полукровочный бедлам» Нью-Йорк с южной «…культурой такой глубины и стойкости, что чувствуешь себя среди настоящей нации — как никогда не почувствуешь на индустриализированном, обыностраненном и быстро изменяющемся Севере. Те же самые условия — среди французов — существуют в старинном Квебеке; в Новой Англии же мы их утратили. На недорогом автобусном маршруте можно увидеть, как глубоко старая южная позиция затронула даже мещан — чьи предки, конечно же, проживали в Вирджинии на протяжении трех веков. Здесь есть инстинктивная обходительность и дружелюбие того сорта, что неведомы Северу, и длительные поездки порой разнообразятся словоохотливыми замечаниями — культурными и по замыслу интересными — совершенно незнакомых людей».