Лавкрафт

Порой Лавкрафт даже выказывал скептицизм по отношению к этническим стереотипам: «…Поверхностная концепция о различном расовом и национальном наследии часто забавно противоречит реальным фактам». Он отказался от прежней мизантропии: «Если кто-то не придает слишком большого значения людям, то в целом это не означает, что он ненавидит или презирает их. Уверен, я не испытываю подобных чувств» [522] .

В политике он говорил о неизбежности какого-либо типа социализма. Вынужденный выбирать между фашизмом и коммунизмом, он предпочел фашизм. Демократия действовала лишь в маленьком масштабе, а в Соединенных Штатах она превратилась в не более чем «мистификацию», прикрытие для плутократии. «Цивилизованные цели», к которым предположительно должно стремиться правительство, есть физическая безопасность, возможность узнать и выразить свое мнение, атмосфера, благоприятствующая искусству и науке, и «чувство нахождения на своем месте». Даже коммунизм был бы приемлем, если бы мог все это обеспечить, но до того времени ему этого не удавалось.

522

Письмо Г. Ф. Лавкрафта Дж. Ф. Мортону, 18 января 1931 г.; Дж. В. Ши, 4 октября 1931 г.

Он добавил: «Многому можно научиться у Советской России, хотя никто не пожелал бы, чтобы система этой страны была полностью… перенята…» [523] Несколькими годами ранее, когда Лавкрафт был все еще политически ультраконсервативным, в таком же взгляде на Советский Союз его убеждал Э. Хоффманн Прайс [524] .

Лавкрафт выступал против цензуры. Это вызывало у него трудности, когда он старался взглянуть на фашизм с сочувствием. Он сдался перед переменами, если не смирился с ними:

523

Письмо Г. Ф. Лавкрафта Э. Толдридж, 25 января 1931 г.; 23 марта 1931 г.; 31 августа 1931 г.

524

Де Камп явно ошибается, называя здесь Э. X. Прайса: процитированное письмо датировано августом 1931 года, в то время как Лавкрафт и Прайс познакомились лишь в июне 1932 года (о чем речь пойдет ниже в этой же главе), поэтому ни о каких «несколькими годами ранее» не может быть и речи. (Примеч. перев.)

«Несомненно, перемены в Америке (и, коли на то пошло, где-то в другом месте), проистекающие из механизации, не могут быть одобрены при любом полете оптимистичной фантазии. Все, что можно сказать за них, так это то, что они совершенно неизбежны. Все в современном мире непосредственно и полностью проистекает из открытий практической паровой тяги и крупномасштабного использования электрической энергии, и возможностей для уничтожения открытия, на которое уже раз наткнулись, не существует… В действительности же ни один образ жизни, как установившийся естественным образом, не является много лучшим или худшим, нежели любой другой. То, что мы ненавидим, — просто перемена как таковая. И весьма естественно и разумно, поскольку большая часть интереса к жизни происходит из иллюзий, зависящих от неизменного окружения и преемственности в обычаях и нравах…»

Здесь Лавкрафт предвосхищает теорию Тоффлера о «шоке будущего». Как и обычно, лавкрафтовское «мы» — это просто сам Г. Ф. Лавкрафт. Многие одобряют перемены независимо от «интереса к жизни» или «неизменного окружения и преемственности в обычаях и нравах». Другие предпочитают сочетание стабильности и перемен. Если классифицировать людей согласно их любви или нелюбви к переменам, Лавкрафт окажется в этой шкале на конце «нелюбви», в то время как чудаки, требующие постоянных перемен ради самих же перемен, выстроятся на ее противоположном конце.

По отношению к своему сочинительству Лавкрафт чувствовал вину даже еще больше. Он стыдился большинства из того, что написал на третьем десятке. Он хотел бы писать реалистичную прозу ради денег, но не мог. Рассказы с действием были популярны, но не были настоящим искусством, поэтому и журналы вроде «Аргоси» никогда не смогли бы «стать рынком для меня». Он считал себя слишком старым, чтобы стать таким же разносторонним, как Дерлет. В действительности же Лавкрафт мог писать превосходные приключенческие повести с действием, но он убедил себя, что все подобные произведения суть «дешевый и низкопробный хлам» и что единственная литература, относящаяся к какому-либо настоящему «искусству», зависит от атмосферы.

Он все еще проповедовал лишенный юмора, «искусство-ради-искусства» взгляд на литературу: «помнить о читателе — совершенно фатально» для истинного искусства. «Искусство требует, чтобы автор писал о том, что находится в его душе, не больше и не меньше». И: «…все эксцентричное по существу безвкусно, притворно и крайне противоположно подлинно сверхъестественному».

Дерлет посоветовал Дж. Вернону Ши, молодому корреспонденту, приобрести сексуальный опыт, чтобы оживить свое сочинительство. Лавкрафт же уверял Ши, что, напротив, для писательства подобный опыт не требуется. «В самом деле, я не вижу какой-либо разницы между работами, что я написал до свадьбы, и теми, что написал за супружеский период…» Возможно, это говорит больше о браке Лавкрафта, нежели о ремесле литератора.

Однако Лавкрафт тщательно различал свое отношение к сексу в жизни и в литературе: «Я отношусь с отвращением ко всем сексуальным ненормальностям в самой жизни» [525] , но его отнюдь не возмущало их реалистичное изображение в искусстве. Это действительно было переменой с тех дней, когда он критиковал Кука за публикацию того рассказа о натурщице.

Лавкрафт интересовался акцентами и диалектами. Он годами обсуждал их региональные разновидности в письмах мисс Толдридж и Ши. Но его знания оставались поверхностными. Очевидно, он никогда не читал доступных тогда хороших книг по фонетике английского языка — таких как Джона С. Кеньона и Джорджа Ф. Крэппа. Так, он неверно называл общепринятое американское конечное и предконсонантное «г» (как в слове «farmer») «вибрирующим „г“». Он выражал распространенную ошибку, что ораторы с пролетарским Нью-йоркским диалектом переставляют звуки «ег» и «oi», произнося «Ernest Boyd» («Эрнст Бойд») как «Oinest Bird» («Ойнст Берд») [526] . (В действительности они имели склонность использовать в обоих словах единый промежуточный звук, между «oi» и «еr».)

525

Письмо Г. Ф. Лавкрафта Э. Толдридж, 29 апреля 1931 г.; У. Б. Талману, 25 октября 1931 г.; А. У. Дерлету, 13 февраля 1931 г.; 6 ноября 1931 г.; 9 февраля 1933 г.; Дж. В. Ши, 13 октября 1931 г.

526

Письмо Г. Ф. Лавкрафта Дж. В. Ши, 9 октября 1931 г. Правильно американское «г» называется «ретрофлексивным» «г». Нью-йоркское произношение «Ernest Boyd» можно приблизительно представить как «Oinest Bad», где «о» означает звук, варьирующийся между «и» в «ир» и «6» в немецком «НШе». Ныне этот диалект, судя по всему, вымирает.

В 1925 году Райт отверг рассказ Лавкрафта «В склепе» как слишком страшный. Летом 1931 года Дерлет убедил Лавкрафта позволить ему перепечатать этот рассказ, рукопись которого совсем истрепалась. Лавкрафт, поблагодарив Дерлета, заметил, что, поскольку от рассказа отказались уже три редактора, «я сомневаюсь, что будет много проку от того, чтобы снова послать его Райту, — ненавижу опошление, заключающееся в постоянной мелочной торговле» [527] . Дерлет, однако, все равно отослал «В склепе» Райту. В октябре тот купил его за пятьдесят пять долларов.

527

Письмо Г. Ф. Лавкрафта А. У. Дерлету, 24 сентября 1931 г.

Продажа ободрила Лавкрафта на написание нового рассказа. В качестве эксперимента он начал его в стиле, совершенно отличном от своего обычного.

Он начинал три раза, но каждый раз увязал в трудностях. В ноябре он забросил эксперименты и написал рассказ в своем обычном стиле. Он был назван «Тень над Иннсмутом», и его объем достиг двадцати шести тысяч слов. Сочетающий элементы нескольких предыдущих работ, он не является лучшим лавкрафтовским произведением, но все же — несмотря на промах Лавкрафта с размещением кульминации в его середине — это достойный и возбуждающий рассказ, основной в Мифе Ктулху.

Рассказчик — студент колледжа, который, совершенно в лавкрафтовском духе, отмечает «свое совершеннолетие поездкой по Новой Англии — осмотром достопримечательностей и старины, а также генеалогическими исследованиями, — запланировав добраться прямо из древнего Ньюберипорта до Аркхэма, откуда произошла семья моей матери. У меня не было автомобиля, и я путешествовал поездом, трамваем и автобусом, всегда выбирая самый дешевый из возможных маршрутов» [528] .

Экономия заводит его в ветшающий порт Иннсмут, о котором ходят зловещие слухи. Иннсмутцы ведут свой род от капитана Марша, который в сороковых годах девятнадцатого века привез с острова в южных морях странную жену. Они обладают рыбоподобной «иннсмутской внешностью», характеризующейся покатым лбом, срезанным подбородком, выпученными глазами и чешуйчатой кожей.

528

Howard Phillips Lovecraft «The Outsider and Others», Sauk City: Arkham House, 1939, p. 360; «The Dunwich Horror and Others», Sauk City: Arkham House, 1963, pp. 309f.

Рассказчик останавливается в замызганной гостинице «Гилман Хаус» и находит одного из немногих местных жителей, не относящегося к Ним. Это девяностолетний пьяница, который после потчевания виски рассказывает легенду об Оубеде Марше.

Бесстрашный капитан, судя по всему, обнаружил некий остров, жители которого получают рыбу и золото в обмен на человеческие жертвоприношения расе водных человекообразных существ, любимцев Ктулху. Жители моря скрестились с островитянами. Их отпрыски начинают жизнь совсем как люди, но затем приобретают рыбоподобную внешность морских жителей. Со временем они возвращаются в море, где живут уже вечность. Жена Марша была одним из этих гибридов.