Леди Арт

Порой только его комментарии помогали отвлечься от истинного значения этих напоминаний.

— Если я позвоню ему сама, — спросила Анна у синерниста, — он ведь ответит, да?

Золотой ободок сверкнул, и синернист зазвенел, будто отвечая. Анна пожала плечами и нажала на камень. Из него тут же вырвался сноп искр и выругался голосом Орела.

— Я только что думала о тебе, — призналась Анна, не здороваясь.

— Какая честь! — выплюнул Орел. — Не одна ты обо мне думаешь, сестрёнка! — Он куда-то пошёл, оглядываясь, а потом сел и наконец поставил синернист перед собой ровно. Сложил перебинтованные ладони перед лицом, касаясь большими пальцами губ, и, ещё немного помолчав, заговорил: — Я уверен, что он за нами следит.

— Почему? — спросила Анна. Его слова ни капли не удивили, она сама думала об этом и не раз, но кто знал, может, это лишь паранойя.

— Эти грёбаные бумажки меня преследуют, Анка. Я отвечаю! Я находил их там, куда шёл в доме. Если в полдень я оказывался на кухне, открытка была там. Я у себя — она там. Даже в чёртовой кладовке! В кладовке, Анка! Он, мать его, знает, что у нас есть кладовка!

— Конечно, он знает, что у нас есть кладовка! — воскликнула Анна. — Хорошо, что после его «вежливого визита», у нас в принципе есть дом!

— Да чёрт с ним, с домом. Он. Нас. Преследует! — Орел дёрнулся, осмотрелся, никого не обнаружил и заговорил снова, но спокойнее: — Мы решили проверить. И весь день, и всю ночь мы бухали в кабаке. Хватит смотреть так! Я знаю, откуда Харон берёт бабло. Дай нам спокойно разорять твоих новых родственничков! — Анна закатила глаза. — Так вот, — продолжал Орел. — Мы, значит, были в кабаке. И что ты думаешь? Бармен сказал, что там для меня какая-то почта. Я знал, что это будет, конечно, но… Это трендец, Анка. Мы в дерьме, я говорю тебе.

Анна молча кивнула, не глядя на брата. Она знала. Она всё знала. Кроме того, что делать с этим знанием.

— Анка, — позвал Орел жалобно. — Анка, я не знаю, как ты, но я не хочу умирать.

— Я тоже, — хмуро отозвалась Анна и встряхнулась. — Я напишу или позвоню тебе завтра. Мне нужно время…

— Не думаешь, что времени было достаточно?

— Если бы его было достаточно, я бы уже что-то придумала. — И она выключила связь.

Стало совсем темно. Огоньки окон деревни на том берегу засветились золотом. Охотничьи угодья слились по цвету с рекой. Чёрная полоса леса на горизонте — с небом. Анна не хотела спать, всё равно бы не уснула, но становилось холоднее, и она озябла, сидя на верхотуре. Надо было возвращаться.

Возвращаться.

Это слово так неожиданно громко раздалось в мыслях, что Анна поёжилась и непроизвольно сжала синернист в кармане.

Пришло время объясниться. Она не могла тянуть больше. Лето ускользало, чёрное кольцо из меток на карте вот-вот должно было замкнуться, и она предпочла бы, чтобы замкнулось оно не на ней.

«Филипп поймёт», — прошептала себе Анна, прикусила губу и переместилась.

В комнате было темно и тихо, даже шорох простыней звучал как гром в этом безмолвии. Филипп беспокойно ворочался, полулёжа и полураздетый, и Анна задумалась, что ему снится, о чём он думает? Мог ли он так переживать из-за её слов? Наверно, она погорячилась, когда сказала, что сомневается в нём. Наверно, это было несправедливо, ведь Филипп всегда старался быть рядом, когда ей было плохо; он пытался помочь и когда мог сделать что-то сам, и когда не мог; и сейчас он был здесь, в её спальне, хотя мог бы обидеться тоже и уйти к себе.

Ей стоило просто объяснить. Он ведь понял бы. Правда?..

Анна сделала шаг в сторону. Почти беззвучно. Ни шороха одежды, ни скрипа половиц, но Филипп вздрогнул и проснулся.

— Анна! — Он тут же вскочил и, слегка пошатнувшись, бросился к ней. — Ты здесь. У тебя руки… ледяные.

Он сжал её ладони в своих и выглядел при этом смущённо и неуверенно. Филипп никогда не умел быть нежным и ласковым. У него были другие способы показать любовь и заботу, но сейчас этот жест, казалось, исходил из самых глубин. Тех, в которых он — словно простой мальчишка — боялся её потерять.

— Куда мне ещё было идти… — прошептала Анна, осторожно отстраняясь, и, повернувшись спиной, начала раздеваться.

— Я волновался, правда, — произнёс он так разбито и безнадёжно, что Анна замерла.

Она опустила голову, закрыла глаза.

Филипп смотрел ей в спину неотрывно. Кожа покрывалась мурашками, внутри всё трепетало и переворачивалось.

Анна прикусила губу, содрала с неё кожу и, вздрогнув, проглотила железный привкус крови. Она смотрела в одну точку — на тёмно-синее небо в незашторенном окне — и, не узнавая собственного голоса, заговорила:

— Если бы ты знал, что нам грозит большая опасность, ты бы согласился сбежать?

— Я не бегу от опасностей, — отозвался Филипп.

Анна снова закрыла глаза, мелко закивала и больше ничего не говорила. Только когда легла, а Филипп потянулся к ней, — отстранилась.

* * *

Утро наступило слишком быстро. Само время будто пыталось убежать, скрыться…

А Анна хотела, чтобы оно остановилось, замерло хоть ненадолго и остановило начавшуюся с самого утра суету. Филипп быстро поцеловал её между плечом и шеей и стал одеваться. Он ходил туда-сюда, к нему заходили слуги, что-то принося, даже заглянул Родерт, пожелавший доброго утра и напомнивший, что Филипп просил проверить все документы и убедиться, что они ничего не забудут: намечалось важное собрание.

Анна сидела ко всему спиной, ничего не говорила. А должна была. Если она останется одна ещё хоть на день, то просто сломается. Взорвётся. Её нервы были слишком напряжены последние пару недель и вот-вот могли лопнуть, как перетянутые струны.

Им нужно было поговорить.

Но снова послышался голос Родерта, Филипп ответил: «Сейчас», — и дверь закрылась. Анна обернулась и ударила по кровати кулаком. Он ушёл и, казалось, не возвращался вечность. Анна в отчаянии думала, что он уехал, не попрощавшись, и снова стали мерещиться чёрные конверты. Она замечала их боковым зрением, но, когда поворачивалась, там ничего не было.

Она уткнулась лицом в ладони, надавливая на лоб, на глаза…

Хлопнула дверь. Анна вздрогнула и резко развернулась.

— Извини, — Филипп выглядел озадаченно и растерянно. — Я не думал, что получится громко.

Анна замотала головой, мол, не важно, и встала. Она сжимала одной ладонью другую, сложно было фокусировать взгляд, и слова не хотели выходить, но она всё же произнесла:

— Фил, нам нужно поговорить.

Получилось глуше, чем она предполагала.

Филипп насторожился, взглянул на часы и заметно напрягся. Внутри он разрывался.

— Мне нужно уезжать, — произнёс он. — Ань, давай вечером. Я обещаю вернуться раньше. Мы сядем и…

— Нет! — вскрикнула Анна и попятилась, не ожидая от самой себя. — Не подождёт, Филипп. Останься и послушай меня! Это не менее важно, чем все твои собрания!

Филипп ещё раз посмотрел на часы и кивнул.

— Хорошо. Давай поговорим сейчас. Если это так серьёзно. Только не злись.

Анна вздохнула. Все слова, которые она подобрала раньше, казались теперь неправильными, недостаточными, но она должна была их сказать. Если не сейчас, то никогда.