Лёха

— Погоди, я ж видал, что Абдуллин был вчера уже с винтарем? — спросил Лёха.

— Так он представил начальству взрыватель самодельный — из гильзы и пружинки. Парень головастый оказался, и в своем взрывательном деле толк понимает. За то винтовку и получил. И с гонором парень — ему командир бает, что, дескать, после первого же успешного подрыва винтовку Манлихер на немецкий карабин заменят в порядке поощрения, так что дерзай, юлдаш, а Абдуллин в ответ — дескать после подрыва он насчет автомата сам расстарается — сообщил Киргетов.

— Взрывчатки нет — напомнил коренастый, пуская струю дыма в воздух.

— Через пару дней разживемся. О, гляди, обмочился, паскуда. Значит уже скоро сдохнет.

— И откуда вдруг разживемся?

— А немцы подарят.

— С чего это? — спросил Лёха, отводя взгляд от борющегося за жизнь капитана. По дрожащим ногам висельника и впрямь стекало… всякое…

— Это целая история. Наш общий знакомый, что фрицев дохлой свинятиной кормит, на барахолке знамя прикупил. Не военное, а какое-то пионерское. Но богатое — бархат, вышивка, лозунги, все такое.

— Странно, что такое на рынке продавалось. Платье бы из него пошили, или пару наволочек — заметил деловито коренастый.

— А оно драное было, в дырах, как сито. И грязное. В общем — за пустяк купил. А фриц, что старшим у караульных на складах этих, аж загорелся. Вроде отпуск он за такое знамя может получить или еще что. Их к тому же менять будут скоро. Вот они с нашим знакомым и договорились — наш прохиндей ему знамя, а фрицы ночью из караулки вылезать не будут, и мы несколько подвод можем вывезти спокойно. Ну, немцы не знают, что все партизанам пойдет, считают, что местным мужикам в хозяйство. Это они понимают, сами деревенские. Им еще прохиндей пообещал рыбки свежей. Так — то ловлю немцы не одобряют, бумаги какие-то в управе выправлять вроде надо, а он намекнул, что глушить будет в глухомани.

— Зря это он натеял — неприязненно заявил до того молчавший молодой разведчик.

— Почему? — удивился Киргетов.

— Знамя врагу отдавать — не дело — уверенно сказал молодой.

— Может ты и прав. Только вот в обмен на тряпицу мы получим еще патронов и тол с детонаторами. И этот флаг немцам рыгнется сторицей. Что нам сейчас важнее — флаг не пойми чей — или патроны и мины? То-то. Потому я и говорю — жизнь — штука и простая и сложная.

— Готова падла, смякла — заметил куривший партизан, глядя на обвисшее на веревке тело.

— А ненадолго его хватило — отозвался Киргетов, кивнул второму парню, тот понял с ходу. Отвязали веревку, подтянули труп повыше, завязали веревку по новой, сплюнули и, не тратя времени, пошли обратно в лагерь. Лёха глянул на медленно вращающееся вокруг своей оси тело, и поспешил за ними.

— Слушай, разведка, а что у нас так с вооружением убого? — спросил просто чтобы не молчать потомок.

Коренастый глянул искоса, хмыкнул.

Лёха продолжил свою мысль:

— Ведь вот такой момент: в лесах должно быть много всего армейского как брошенного, так и на убитых красноармейцах. Выходили, или пытались, группами и в одиночку, больные и раненые. Вот как мы. Искать надо, много чего по лесам должно всякого полезного быть!

Тут Лёхе вспомнился фильм по телевизору и он воодушевленно закончил:

— Многие тащили на себе то, что вывозили на машинах, которые пришлось бросить из-за того, что немцы оседлали дороги, либо из-за того, что горючка кончилась. Или банальных поломок и невозможности починить. Не все уничтожали то, что не могли унести. Ведь надеялись вернуться, надеялись что это временные неудачи. Что не сегодня — завтра фронт покатится назад. Мы сами такое видели не раз!

— Экий сообразительный! — без всякого одобрения буркнул коренастый разведчик.

— А что, разве я не прав? — возмутился Лёха, у которого зубной порошок уже вышел с неделю тому назад, а мыло — слава скряге Семенову — еще осталось, хоть и в мизерном количестве.

— Ага, много можно найти — усмехнулся Киргетов и продолжил:

— Можно еще наш расхераченый полевой аэродром найти, на котором две сгоревших «Чайки» и раскуроченные до остова полуторки. Чем скажешь там поживиться? Вот еще батарею с разбитыми пушками нашли, сами пушки в хлам расквашены, но там хоть можно поживиться оставшимися и засыпанными землей снарядами, из которых тол можно выплавить. Только я без спеца туда не сунусь, мне взлететь на воздух по дурости не охота. Много чего находили. Разные вариации на тему «нашли, а там хер ночевал».

Молодцеватый партизан продолжил:

— Сбитый юнкерс видали. Хвост торчит в лесном озере, пытались двумя лошадками на берег вытянуть — только веревка лопнула. Крепко в дно воткнулся, скалой стоит.

— А нырнуть? — ляпнул Лёха.

— Так и ныряли. Там метров пять глубины, а потом ил слоем. Ну и что ты оттуда выдернешь?

— Была еще и немецкая колонна, разбитая твоей летающей братией. Так немцы оружие собрали, своих похоронили, какие в ремонт пригодные машины утащили, а остальное столкнули на обочину. На тоби, небоже, шо мини негоже. Только мы и подобрали, что ранец пригорелый. Война — это когда из доброго и дельного делают мусор. А ты тут толкуешь, что на этой помойке валяется куча всякого ценного. А найти на помойке можно только отбросы, да отсевки и прочую хренотень. Потому как и без нас тут ловкачей полно. Решай сам, что тут подобрать можно.

— И что, прям совсем ничего не найти? — как-то даже жалобно спросил Лёха.

— Наверное, можно. Нам вон пацанята рассказали, что в лесу куча немецких машин и броневиков битых стоит. Думаешь, мы сопли жевали? Нет, пришли, нашли, а оружие немецкие трофейщики собрали и все остальное мало-мальски ценное — тоже. Даже сапоги с мертвяков поснимали. Осталось мелочевка, рассыпанные и втоптанные гнутые и мятые патроны, вонища от плохо закопанных трупцов и прочие «прелести» войны. Бумажонки, лоскутья тряпок, тюбики — коробочки, резина горелая, металлолом уже ржавый. Может кому-то повезет. Трофейщики наверняка землю не перелопачивали, по кустам не особо шарились… А взрывами бомб что угодно и куда угодно зашвырнуть могло. Но вот нам — не повезло. Можем тебя туда сводить, ты нам сразу нос утрешь! Тут недалеко — верст двадцать.

— Руку вот нашли с часами — в ёлку закинуло. Ан не срослось — часы хоть тресни, а идти не хотят! — подколол Лёху коренастый.

— Половник видал? Который новехонький такой, люменевый? У бабы Нюси любимая поварешка который?

— Видал конечно. Блистючий, она им порции раскладывает — признался Лёха.

— А это верстах в пяти нашли. Знаешь как тухлая каша воняет? Не, не знаешь. Мы и сами запашку удивились — а это немецкий танк нашу полевую кухню раздавил. Вместе с кашей. Один половник только и уцелел. И повар там же валялся — как мыл в ручейке котелки, так и повалился — ему поперек спины очередью порезали. Вот он (кивок в сторону молодцеватого) в сторонку от кухни отошел — и там нашел тело во всей амуниции. Рядом ручей, а в нем котелки недомытые, фляги на берегу и рабочий по кухне головой в ручье. Никакого изобилия… Грязь и ужас войны. Ну и маленькие дивиденды. Десяток котелков, пара фляг — побились они большей частью, по повару и по баклажкам очередь прошла, да ботинки с мертвеца. Их сейчас Сиволап носит, только ты ему не говори, не нужно. Наши партизаны еще от мирного времени не отвыкли, пирожки мамкины из задницы торчат. Привыкли, на всем готовом.

— Это — точно — отозвался другой разведчик. Помолчал и решительно заявил:

— Что ни говори, командир, а надо людей обучать подбирать всё.

— Это ты о чем? — спросил Лёха.

— Да о том, что бедному вору — все в пору. Привыкать надо к лесной жизни, а они все ушами хлопают, думают, им на блюдечке с золотой каемочкой поднесут.

— Товарищ Стукалов имеет в виду тот факт, что наши бойцы не приучены думать наперед в боевой обстановке — заметил Киргетов.

Потомок изобразил лицом внимание.