Лес

— Хорошо, — говорит мама. — Только не переусердствуй.

Я делаю несколько глотков супа, затем кладу ложку обратно на стол.

— Мама?

Она смотрит на меня, отрывая кусок хлеба.

— Да?

Глубокий вдох.

— Папа когда-нибудь вёл дневник?

— Почему ты спрашиваешь?

Ладно, не та реакция, которую я ожидала.

— Ну, я просто подумала…

— Похоже, ты много сегодня думала.

— Да, ну, когда тебе больше нечем заняться… — я прочищаю горло. — Так или иначе, я думала обо всех дневниках в папином кабинете. Им сотни лет, и они, очевидно, важны, раз мы так хорошо о них заботимся. Так… почему у папы его не было?

Мама проводит рукой по лбу.

— Я очень не хочу вдаваться в это прямо сейчас. У меня был долгий день.

Я знаю, что должна остановиться. Мама не любит говорить о папе, особенно о том, что касается его и леса. Но мне нужно знать.

— Мама, — я кладу свою руку поверх её. — Это важно.

Она колеблется.

— У него действительно был один, — говорит она, — давным-давно. Когда мы только поженились, он брал его с собой, куда бы ни отправлялся. Но потом, с годами, я стала видеть его всё реже и реже, а потом больше никогда не видела.

— Ты помнишь, когда в последний раз видела его с ним?

Она качает головой.

— Ты была маленькой, может быть, малышкой, когда он начал появляться реже, но в последний раз? Должно быть, это было примерно в то время, когда ты начала свои уроки.

— Ты знаешь, почему он перестал писать в нём?

— Нет, я не знаю.

— Но…

Она хлопает ладонью по столу.

— Ты видела, каким он был, Винтер. Как ты думаешь, почему он перестал писать в нём?

Я смотрю на неё, потеряв дар речи.

Она берёт свою тарелку и бросает её в кухонную раковину. Её пальцы сжимаются вокруг стойки, плечи трясутся.

— Мама, — мой голос звучит хрипло и ужасно. — Я не хотела…

— Я знаю, — она вытирает тыльной стороной ладони глаза. — Просто… просто иди наверх, хорошо? Мне нужна секунда.

Я сглатываю.

— Мама…

— Винтер, пожалуйста.

Я встаю из-за стола. Я беру остатки хлеба из корзины, но она этого не замечает. Я поднимаюсь в свою комнату, тихо закрывая за собой дверь.

ГЛАВА XXII

Пока мама моет посуду, я достаю из её шкафа пару старых отцовских джинсов и зелёный свитер крупной вязки, сдвигаю плечики вместе, чтобы скрыть оставленные прорехи. Когда я тихо закрываю за собой мамину дверь, перекинув одежду через руку, мне приходит сообщение от Мер.

«Я здесь. Где ты?»

«Скоро буду», отвечаю я, прислоняясь к выцветшим голубым обоям. «Собираюсь».

Когда я открываю дверь, я нахожу Генри, сидящего на краю моей кровати и листающего альбом с вырезками из прошлого лета, который Мер сделала для меня в качестве подарка на возвращение в школу. Он останавливается на моей фотографии, сделанной на вечеринке её родителей по случаю Четвертого июля. На мне шорты и винтажный топ на бретельках в горошек. Моя кожа загорелая, голая. Он откидывает волосы назад, его губы приоткрываются, когда он смотрит на мой летний образ. Поток дыхания вырывается из его рта с тихим свистом. Это напоминает мне об одном мамином друге-археологе, которого я видела на выставке древней керамики в кампусе, о том, как он смотрел на артефакты, как будто они были слишком прекрасны, чтобы существовать на самом деле.

Я прочищаю горло.

Генри подпрыгивает, роняя альбом на пол. Он прижимает руку к груди.

— Ты напугала меня.

Я ухмыляюсь, но ухмылка хрупкая. Мои ладони слишком потные, а желудок слишком мутит, чтобы это было чем-то большим, чем эфемерным.

— Вот, — говорю я, протягивая ему одежду. — Это поможет тебе вписаться.

Он берёт джинсы и проводит большими пальцами по джинсовой ткани.

— Это бриджи?

Я киваю.

— Надеюсь, они достаточно длинные.

Я думаю, они должны подойти. Генри примерно того же роста, что и мой отец. А вот свитер вызывает больше беспокойства. У Генри узкая талия, как у папы, но грудь широкая, а на плечах можно носить подносы с обедом. Что-то подсказывает мне, что у него гораздо больше физической нагрузки, чем я ожидала бы от сына барона.

— Они слишком широки в ноге.

— Такими они должны быть.

— Разве люди твоего времени не находят их громоздкими? Разве это не мешает их ремеслу?

— Ну, мужчины моего времени, которые в твоём возрасте, обычно ещё не имеют профессии. Они просто ходят в школу, и весь день сидят за партами и, я не знаю, говорят о спорте и сиськах за жареными сырными палочками за обедом.

— Сиськах?

— Неважно. Суть в том, что это то, что мы носим в моё время, и если я собираюсь отвести тебя к костру, где ты будешь окружен толпой подростков, которые за милю чувствуют запах «другого», ты наденешь то, что я тебе скажу. Понял?

Он ухмыляется.

— Как пожелаете, миледи. Я к вашим услугам.

Вот если бы только все мужчины смотрели на это так.

Он пристально смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ. Он крутит пальцем, как я делала раньше, и говорит:

— Отвернись.

— Ой.

Жар приливает к моим щекам, и я поворачиваюсь к нему спиной.

— Правильно.

Раздаётся много неуклюжих звуков, сопровождаемых проклятиями, которые он бормочет себе под нос. Я ловлю его тень на стене от моей настольной лампы, когда он пытается натянуть свитер, и мне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Но когда его тень начинает снимать штаны, смех замирает у меня в горле, и я крепко зажмуриваюсь, моё сердце бьётся быстрее.

— Не поворачивайся, — говорит он после ещё одной минуты толчков. — Мне удалось надеть рубашку, но я… — выдыхает он, запинаясь на словах. — Я, кажется, не могу, э-э… то есть, что делать с металлическим треугольником?

— Металлический треугольник? О-о!

Застежка-молния.

— Эм.

Я хватаю из корзины грязные джинсы, которые были на мне раньше, затем делаю пару шагов назад, не отрывая взгляда от стены. Я наклоняю руки к нему, чтобы он мог видеть джинсы через моё плечо. Его волосы касаются моей шеи, когда он наклоняется вперёд, и его запах, этот землистый запах костра, окутывает меня.

Я демонстрирую, как работает молния на моей паре, и далее следует звук молнии на его джинсах, застегивающейся вверх и вниз, вверх и вниз. Так же, как и шнурок.

Застегнись, застегнись. Застегнись, застегнись.

— Понял? — спрашиваю я, всё ещё уставившись в стену.

— Наверное, — шепчет он в ответ.

— Могу я посмотреть?

Он не говорит «да», но и не говорит «нет». Я медленно поворачиваюсь на каблуках, и…

Всё моё дыхание покидает моё тело.

Свитер плотно облегает его в груди, но рукава и подол достаточно длинные, и, помоги мне Бог, мне нравится, как он выглядит, как ткань прилегает к нему. Большой свитер просто проглотил бы его. И джинсы подходят ему по ноге, но они немного мешковаты в талии — на самом деле это не имеет большого значения, так как многие парни так их и носят, но там, где обычно можно увидеть верхнюю полосу мужского нижнего белья от слишком мешковатых джинсов, есть кожа.