Лето и дым

Джон (с негодованием). Х-ха!

Альма. Вот я и положила тебе на парту платки. Я их специально так завернула, чтоб никто не догадался, что там. Чем же я виновата, что ты раскрыл коробочку прямо на глазах у всех?

Джон. Еще бы не раскрыть! А что ж, по-твоему, делать, когда у себя на парте находишь вдруг какую-то дурацкую коробку? Подождать, пока она взорвется или чего-нибудь еще? Откуда мне было знать, что там Платки!..

Альма (робко, дрожащим голосом). Прости, пожалуйста, — так нехорошо получилось. Я не нарочно, честное слово. Я б ни за что на свете не стала делать этого, если б знала, что поставлю тебя в неловкое положение.

Джон. Чего-чего?! Слишком много чести для тебя — поставить меня в неловкое положение. Не так-то это просто.

Альма. Девочки смеялись над тобой. Как это было глупо и жестоко.

Джон. Х-ха!

Альма. Им следовало сообразить: раз у тебя нет мамы, то некому и позаботиться о таких вещах. А для меня было радостью что-то сделать для тебя, мне только не хотелось, чтоб ты догадался, кто это.

Джон. Ах-ах-ах, хи-хи-хи, ха-ха-ха! Забирай обратно! (Выхватывает из кармана коробочку и протягивает ей.)

Альма. Оставь у себя. Пожалуйста.

Джон. На кой они мне сдались?!

Она беспомощно смотрит на него. Он швыряет коробку на землю и подходит к фонтану напиться. Взглянув на нее и, видимо, тронутый чем-то в выражении ее лица, он присаживается у подножия фонтана уже не с таким непреклонным видом. Сумерки сгущаются.

Альма. Знаешь, как зовут этого ангела?

Джон. Зовут? Разве у него есть имя?

Альма. Да, я это случайно обнаружила. Вот здесь на камне вырезана надпись, но она так стерлась, что ее нельзя разобрать.

Джон. Как же ты тогда узнала его имя?

Альма. А очень просто — пальцами. Попробуй сам. Я когда прочитала, меня прямо в дрожь бросило! Попробуй теперь ты, и посмотрим, бросит ли в дрожь тебя! Ну давай! Прочитай надпись пальцами!

Джон. Скажи мне лучше, и все тут.

Альма. Нет, нет, не скажу.

Джон (снисходительно ухмыльнувшись, приседает у цоколя и нащупывает пальцами стершуюся надпись). «В»?

Альма. Правильно, первая буква — «В».

Джон. «Е»?

Альма. Верно!

Джон. «Р»?

Альма. Нет, нет, не «Р»! «Ч»!

Джон (медленно выпрямляется). Вечность?

Альма. Вечность! Неужто тебя не кинуло в дрожь?

Джон. Еще чего!

Альма. А я прямо вся задрожала.

Джон. На то ты и поповская дочка. Вечность. Что такое вечность?

Альма (приглушенно, сама пытаясь понять). Это то, что остается навсегда-навсегда, когда нет уже ни жизни, ни смерти, ни времени, и вообще уже ничего нет.

Джон. Такого не бывает.

Альма. Бывает. Там обитает душа, когда покинет тело. Меня зовут Альма, а Альма по-испански душа. Ты это знал?

Джон. Ах-ах-ах, хи-хи-хи, ха-ха-ха! А ты покойников когда-нибудь видала?

Альма. Нет.

Джон. А я видал. Когда мама умирала, меня заставили войти к ней в комнату, и она схватила меня за руку и все никак не отпускала. Я закричал и ударил ее.

Альма. Неправда!

Джон (угрюмо). Правда. Она была даже непохожа на мою маму. Лицо такое уродливое и желтое, и еще от нее противно пахло! И я ударил ее, чтоб отпустила руку. Меня еще тогда обозвали дьяволенком!

Альма. Ты просто не понимал, что делаешь. Вот и все.

Джон. Мой папа доктор.

Альма. Я знаю.

Джон. Он хочет, чтобы я учился на доктора, а я вот ни за что доктором не стану. Смотреть, как умирают!.. Нет уж!

Альма. Ты еще передумаешь.

Джон. Ни за что! Лучше уж взаправду стать дьяволом, как они меня тогда обозвали, и поплыть на лодке в Южную Америку… Дай-ка мне платок.

С нетерпеливой и робкой готовностью она подает ему коробочку с платками.

(Берет один платок и смочив в фонтане, трет себе лицо.) Теперь оно тебя устраивает? Чистое? Альма. Да!.. Чудесное!

Джон. Что?!

Альма. Я сказала «чудесное»!

Джон. Но тогда… давай поцелуемся.

Альма отворачивается.

Джон. Ну чего ты, попробуем! (Схватив ее за плечи, влепляет ей быстрый и грубый поцелуй.)

Пораженная Альма стоит, накрыв одну другой согнутые горстью ладошки.

Где-то вдалеке слышен детский голос: «Джонни! Джонни!» Джон внезапно выдергивает у нее из волос ленту и убегает с глумливым хохотом. В растерянности и обиде она оборачивается к каменному ангелу, как бы ища утешения. Наклонившись, касается пальцами надписи на пьедестале. Вступает музыка, и свет на сцене меркнет.

Картина первая

Еще до поднятия занавеса слышен оркестр, исполняющий патриотический гимн. Звуки гимна заглушаются время от времени треском фейерверка.

Тот же уголок парка, что и в прологе. Праздничный вечер четвертого июля, незадолго до вступления Америки в Первую мировую войну. Где-то на эстраде играет оркестр, вспышки фейерверка. Поначалу сцена освещена заходящим солнцем, к концу картины уже смеркается. Кровли, шпили и флюгера, различимые вдалеке, должны иметь металлическую поверхность, отбрасывающую на задник мягкие отблески света; когда стемнеет, в небе видны звёзды. При поднятии занавеса выходят мистер и миссис Уайнмиллер. Садятся на скамью близ фонтана. Миссис Уайнмиллер была в детстве избалованной, эгоистичной девчонкой и сохранила нелепую ребячливость и в зрелые годы, прячась за нее и оправдывая ею свою полнейшую безответственность. Знакомым жена мистера Уайнмиллера известна как его «крест».