Личный интерес
Шрифт:
При этом у меня откуда-то взялась жизнь, которая мне нравится. Я мог бы продолжить вести свои дела. Совершенствоваться. Учить молодежь. Я мог бы попытаться помириться с Сашей.
Но увы, если взялся за пистолет — стреляй. Я же не шут им просто так размахивать.
Встряхиваю рукой, пара шагов и прижимаю дуло к виску Адама.
– Их отец и мой друг похоронен, я множество раз молился на его могиле.
– Мне жаль.
Это всё, что он приготовил для меня. Да Боже мой!
– Жаль?! Я себя винил всё это время! Каждый грёбаный, сука, день я просыпался с мыслью о сделке: почему не предотвратил
– И Раде: - Стой на месте!
Градус драмы зашкаливает. Алтай просит отпустить Раду, внезапно вспоминает, что я его лучший друг. Приводит аргументы. Признается ей в любви. Всё это трогательно и крайне мило.
А меня тошнит. Наконец, он переходит к сути:
– Савелий, в соседней комнате два маленьких безвинных мальчика, твои крестники. Хочешь оставить им травму на всю жизнь? Сделать из них таких же ублюдков, как мы с тобой? Если стоит того, по-твоему, - валяй. Я без оружия. Предлагаю пойти в ванную. Либо убери грёбаную пушку, и поговорим.
За шкирку тащу его в ванную. И когда мы остаемся наедине, он выпаливает:
– Так было лучше для всех. Ты потом поймешь.
– Почему не сказал мне?
Он молчит и я добавляю:
– Для кого лучше-то? Для твоей мелкой, ты вообще видел, как она по тебе убивалась? Ты свою собаку даже не пожалел, что о людях говорить.
– Я принял решение. Ты знаешь, как это бывает.
– Его голос становится тише: - В любом случае, время назад не отмотаешь. Если бы я могу вернуться в прошлое....
– Ты бы меня, разумеется, посвятил в свой план?
– То я бы на это дерьмо в жизни не подписался!
– рявкает он.
И почему-то я ему верю.
Мы смотрит друг на друга, я быстро теряю пыл. Убивать не хочется. Лить кровь не хочется. Я никогда не хотел этим заниматься.
Я смотрю на своего лучшего друга впервые за полтора года. Вижу, что он дышит, разговаривает.
Чёрт.
Чёрт возьми.
Прижимаю пистолет сильнее, он закрывает глаза и быстро рассказывает:
– Рожа, не поверишь, после операции едва шевелится. Я полгода питался через трубочку.
– Отмечаю, что родной акцент внезапно прорезался.
– Ежесекундно мечтая вернуться в свою прошлую жизнь, где у меня есть ты и она, - кивает на стенку, за которой Рада.
– Мой бизнес, моя собака, мой отель. А потом я узнал, что у меня дети родились. Мои дети, понимаешь? Живые, здоровые. Что у неё не случилось выкидыша, что я не проклят. И я понятия не имел, как к ним вернуться.
– Блядь, - говорю я.
– Блядь, - произносит он.
Мы оба часто дышим.
– Спасибо, что молился за меня.
– Да пошёл ты!
– психую.
– Слишком рожа у тебя ладная стала, смотреть тошно!
Практически с блаженным удовольствием я впечатываю рукоятью пистолета Адаму чуть выше виска, где нет угрозы для здоровья. Лобная кость — самая крепкая. И возвращаюсь в комнату.
Рада испуганно всплескивает руками. Не бойся, мелкая, не буду тебя обижать. Вытаскиваю обойму, швыряю на стол рядом
с пистолетом. Всё, безоружен.Силы внезапно заканчиваются. Иллюзий не строю — при желании бывший чемпион боёв без правил меня ушатает за минуту на смерть. Плевать.
Тру лицо. Ситуация.
Адам жив.
Жив!
Шевелиться не хочется. Несколько минут я краем глаза наблюдаю за тем, как Радка скачет вокруг Адама, обрабатывает рану, обнимает, целует. Качаю головой.
В номер приносят завтрак.
Чёрт возьми. В конце концов, если бы мне дали выбор: твой друг умрёт или полностью тебя разочарует, я бы выбрал последнее.
А Бог меня и правда любит. Исполняет заветные желания.
– Как ты понял? — это всё, что Адам решился сказать с тех пор, как мы вернулись из ванной. Он уже одет, и я поражаюсь тому, как может измениться человек внешне. При должном желании.
– Хочешь узнать, где прокололся?
– вскидываю глаза.
– Если можно.
– Интервью с Венерой. Она сказала, что тебя дети боялись.
– Проглядели этот момент. Впрочем, ладно, плевать.
Не плевать. Он может спалиться в мелочи. Снова качаю головой - ты бы попросил, я бы тебе помог.
– У неё есть твои фотографии со шрамом?
– Нет.
– Видеозаписи? Уверен? Она может выложить их в сеть, и легенда поплывёт.
– Я абсолютно уверен, что ничего нет.
– Она могла сделать, пока ты спал, например.
– Я при ней не спал, - рявкает.
– Компромата нет. По улицам ходил всегда в маске.
– Ладно. Отец, получается, родной тебе? Сходство поразительное.
Кивает.
– А мать? Как мать восприняла? Я не понял этот момент. Она что, согласилась заменить родного сына на тебя? Из-за денег? Серьёзно?
– Она не узнала, прикинь.
– Жесть.
– Они с сыном, оказывается, не общались до этого несколько лет. А когда он якобы попал в аварию, она испугалась и прискакала. Я тогда был после разборок с Филатом. Вполне похож на человека, пострадавшего в ДТП. Она посмотрела на мой шрам, на меня самого и заявила, что лучше бы я помер. Два рождения, две матери, а итог одинаковый. Так, может, дело не в них?
Дрянная шутка, мне не смешно.
– Никто не должен знать. Ни один человек.
– Тебе не надо было появляться. Мне бы покурить.
– Встаю. Здесь есть балкон?
– Исса, никто не должен знать. Убью же.
Игнорирую выпад. Достаю из пальто пачку сигарет.
– Но мне этого не хочется. Пожалуйста, не провоцируй.
– Надо было не появляться совсем.
– Киваю на Раду.
– Не смог?
– Она не выдаст.
– А если выдаст?
– Значит, попытка будет того стоить.
Ухожу на балкон.
* * *
Не успею докурить, как Радка появляется с чашками кофе.
– Капсульный будешь?
– переигрывает с милым тоном.
Мне хочется уйти. Она суетится, в глаза заглядывает, ещё немного и обниматься полезет. Ещё чего.
– Слушай....
– Я не хочу сейчас с тобой разговаривать, - говорю максимально спокойно.
– Я только хотела сказать, что Дава сейчас возится с детьми.
– Она ставит чашки кофе на подоконник.
– Это совершенно уникальное и безжалостно милое зрелище. Приглашаю посмотреть.
Делает глоток кофе.
– Сахара в этом доме нет?