Лицо Аэны
Шрифт:
Если бы Фрэд-мясник мог, он прикончил бы его еще в третьем или четвертом раунде. Экс-чемпиона приводил в ярость один лишь вид этого юнца, дерзнувшего преградить ему путь к титулу и солидному денежному кушу.
Худой, тонкорукий, ничем внешне не напоминающий боксера, его соперник с завидным хладнокровием уходил от бешеных выпадов опытного Фрэда. Какое-то бесконечное упрямство светилось в его глазах.
Однако в пятом раунде силы парня явно иссякли, и Фрэд-мясник наконец мог дать выход сжигавшему его бешенству.
Град тяжелых, безжалостных ударов обрушился на прижатое к канатам тело.
Фрэд-мясник расчетливо наносил удары под неистовый рев возбужденной видом крови публики. Прозвучал гонг.
Фрэд ударил в последний раз и отскочил в свой угол, наблюдая, как канаты отбросили на середину ринга обмякшее тело дерзкого юнца.
Несколько секунд тот лежал неподвижно, секундантам пришлось на своих плечах тащить его в угол. Боксеру стерли с лица кровь, сунули под нос пузырек с нашатырным спиртом. И тогда разомкнулись распухшие, запекшиеся губы:
— Медальон… Раскройте медальон…
— Он совсем плох! — пробормотал пожилой негр-секундант, пытаясь раскрыть плоскую металлическую коробочку, висевшую у боксера на шее. — Пожалуй, я выброшу полотенце…
— В медальоне жемчужина… — прохрипел парнишка. — Я хочу взглянуть на нее. И забудь о полотенце, слышишь…
— Тебе повезло, Мясник не прикончил тебя сразу, — секунданту наконец удалось открыть медальон, внутри которого лежала серебристая горошина, — но он сделает это, помяни мое слово, сделает. Ты уже никуда не годишься…
Он поднес медальон к лицу парнишки, тот потянулся губами к плоской коробочке, словно хотел поцеловать свой талисман… Лишь старый секундант заметил, куда делась серебристая горошина. Но он ничего не успел спросить, потому что в следующее мгновенье юный упрямец выкинул нечто такое, что привело в изумление и секундантов, и публику. Парнишка вскочил, словно подброшенный невидимой пружиной, и стал энергично приплясывать у канатов, рассекая воздух быстрыми ударами.
Фрэд-мясник глядел на него из своего угла, как на привидение. Человек, которого он буквально расплющил свинцом своих кулаков несколько минут назад, просто не мог выделывать подобное. Ударил гонг.
Фрэд-мясник кинулся вперед с единственным яростным желанием убить упрямца. Экс-чемпиону показалось, что он с размаху натолкнулся на стену.
Еще не осознав, что произошло, Фрэд-мясник ощутил во рту противный свинцовый привкус; словно тяжелый молот ударил его в корпус и голову, вырвав пол из-под ног.
Он обрел способность соображать, лишь когда судья, безбожно ему подыгрывающий и растягивающий время, дошел в счете до девяти.
Фрэд-мясник вскочил на нетвердые ноги и попытался войти в клинч. Но соперник увернулся. Легко, словно танцуя, двигался он по рингу, осыпая экс-чемпиона технически безукоризненными, но почти не чувствительными ударами.
Когда до Фрэда-мясника дошло, что соперник просто-напросто щадит его, давая возможность прийти в себя, он, выкрикнув нечленораздельно ругательство, с ревом кинулся вперед. Отчаянным движением левой прижал худощавого боксера к стойке в углу, развернулся, чтобы беспощадным ударом правой размозжить ему голову.
Казалось, юный боец сделал
лишь легкое движение навстречу перчаткой. Фрэда-мясника отбросило назад, он пролетел по диагонали в противоположный угол и еще до того, как распластаться там грудой бессильной плоти, потерял сознание.Судья склонился над ним и развел руками. Под невообразимый шум, сотрясавший стены «Бокс-холла», не обращая никакого внимания на вспышки блицев, цветы, приветствия и проклятия, летевшие со всех сторон на ринг, новый чемпион неторопливо прошел в угол.
— Послушай, — шепотом сказал пожилой секундант, стаскивая с его рук перчатки, — я видел, как ты проглотил эту штуку. Это был допинг, да?
Чемпион взглянул на него, покачал головой, проговорил непонятно:
— В каждом из нас всегда есть нечто, способное заменить допинг, только мы не умеем им пользоваться. Не волнуйся, старина, — добавил он успокаивающе, — и самый придирчивый в мире контроль не в силах обнаружить следов этого допинга.
Секунданты и полицейские отпихивали от чемпиона чересчур настырных репортеров.
Но когда к канатам протиснулось грациозное длинноногое создание, укутанное в драгоценные меха и благоухающее тонкими духами, они почтительно расступились.
Создание провело пальчиками по курчавым волосам парнишки и голосом, хорошо знакомым миллионам кинозрителей, проворковало:
— Ты отлично дрался, малыш, и удивил всех. Мне нравятся люди, способные удивлять всех. Хочешь, проверяем сегодняшний вечер вместе?
Чемпион даже не повернул головы в ее сторону.
— Я занят вечером! — проговорил он. — Вы уж простите, мисс, очень важная встреча…
Кинодива побледнела от обиды.
У секундантов отвисли челюсти.
Двое мужчин расположились в уютных кожаных креслах перед камином, наблюдая, как языки огня облизывают смолистые бока поленьев, и обмениваясь ничего не значащими фразами. Один из них был пилот, вернувшийся в середине дня с Санта-Джореса, другой — герой финального поединка в «Бокс-холле».
Огромные часы в футляре резного черного дерева в углу скрипуче вздохнули, и глухое эхо ударов разнеслось по дому.
Вслед за этим раздался другой, едва слышный звук, и сквозь проем двери в комнату медленно вкатилось кресло на колесах, которым обычно пользуются инвалиды.
Человеку, сидящему в нем, по виду можно было дать лет семьдесят. Редкие поседевшие пряди не скрывали огромного бугристого лба. Светлые глаза лучились силой ясного, недюжинного ума, их прямой и уверенный взгляд странно не вязался с немощным видом старика, как и его сильный гортанный голос, которым он приветствовал гостей.
Выражение этого лица с крупными, словно отчетливо вырубленными рукой скульптора чертами, казалось спокойным и властным; это было лицо человека, знающего себе цену и привыкшего держать в руках нить событий.
При его появлении мужчины встали. В их взглядах, обращенных к старику, было искреннее, без тени фальши, уважение.
Эти люди рады были видеть друг друга, появление старого человека словно добавило тепла в их и без того тесный круг, объединявший всех особым чувством разделенной тайны.