Лицо врага

— Как скажете, мэм. Тогда я пошел?

Джулиана тоже кивнула ему, и он направился вперед. Вскоре между деревьями показалась деревня.

Шанхольц не мог дождаться, когда закончится их экскурсия. В какую-то минуту он даже подумал, не бросить ли ученых в джунглях, но решил, что это может возбудить подозрения. Нет, решил он, лучше вернуться в деревню вместе с ними, а уж там, избавившись от необходимости пасти этих умников, можно будет спокойно разработать дальнейший план.

Желая ускорить возвращение, Шанхольц помогал своим спутникам всем, чем только мог. Он опасался, что им покажется странным такое рвение, но они приняли его как должное, и когда Шанхольц предложил, что сам займется снимками, сделанными во время похода, они и ухом не повели. Впрочем, Шанхольц мог бы не удивляться: зачем им выполнять черную работу, когда рядом есть слуга, которого даже и просить не надо?

Шанхольц все правильно рассчитал — не прошло и часа, как они столкнулись с профессором Тиндал и х’киммами. Берк и Тиндал снова поругались, и Берк использовал это как предлог, чтобы смцться. Теперь эколог еще долго будет не в духе, и можно не бояться, что он помешает.

Когда оба отряда вернулись в деревню, Зандовски уговорила Берка рассказать о своем приключении. Локхарт, естественно, не преминула заметить «я же вам говорила». Шанхольц ловко перевел разговор на природу непонятного существа, и когда все принялись обсуждать научные аспекты этого приключения, Шанхольц, как примерный лакей, отправился «на работу».

Проявитель стоял в общей хижине вместе с остальным уцелевшим оборудованием. Шанхольцу повезло: сейчас в хижине был только Сингх — да и тот лежал без сознания. На всякий случай Шанхольц закрылся рабочим экраном. Сингх, конечно, ничего рассказать не сможет, но береженого Бог бережет. А если кто-то войдет, он успеет спрятать то, ради чего он все это затеял.

Шанхольц не мог остановить программу, пока та не выдала всю серию снимков, но нужен ему был только один. Когда он наконец появился, подозрения сержанта насчет летающего насекомого подтвердились. Немного подработав кадр, Шанхольц отправил его на печать. После того как машина выдала все копии, одна из них очутилась в кармане Шанхольца. Остальные ровной стопкой легли на стол.

Когда Шанхольц уже заканчивал работу, в хижину вошел Берк. Он был раздражен, но, вопреки обыкновению, не стал отпускать в адрес Лиги и ее солдат острот, а направился прямо к фотографиям. Он дважды перебрал их и недовольно спросил:

— А где тот снимок, который я сделал у реки?

Шанхольц постарался, чтобы его голос звучал как можно непринужденнее:

— Снимки с реки в третьей стопке, — ответил он, неопределенно махнув рукой в сторону стола.

Берк еще раз просмотрел их.

— Его тут нет. Где тот, который я сделал, когда вы убивали каракатицу?

Шанхольц пожал плечами и повторил:

— Все снимки с реки — там. У меня остались только те, что Зандовски делала у «муравейника». Вы хорошо посмотрели?

— Да, хорошо, — отрезал Берк.

Он не любил, когда сомневаются в его словах. И злился, когда ему продолжали не верить. Шанхольц на это и рассчитывал: гнев ослепляет.

— Снимка нет, — повторил Берк. — Куда он делся?

— Понятия не имею. Наверное, оказался непригоден для печати, — предположил Шанхольц. — А что, он был очень важный?

— Еще бы! Таких крупных летающих насекомых я здесь еще не видел. Но я никак не мог разглядеть толком. Проклятие! — Берк шлепнул по столу пачкой фотографий. — Если бы я не подпрыгнул от вашего выстрела, то… А, какой теперь толк от этих «если»? Если бы вы не выстрелили, я бы тут сейчас не стоял. Как плохо, что снимок не вышел. Ну да ладно — в ближайшее время я все равно не собираюсь выставлять работ. Но все-таки плохо!

— Да, ужасно, — сочувственно согласился Шанхольц.

Словом «грортайо» х’киммы называли тех, кто, хотя и принадлежал стае, жил в одиночестве и сородичей навещал только изредка. Все грортайо были немного не в себе. Это же слово применялось по отношению к грешникам, переступившим установленные богами границы. Ахзт был ярким примером грортайо — в первом значении этого слова. Курт подозревал, что второе значение неприменимо к нему лишь благодаря его неподражаемому охотничьему мастерству. В любом обществе полезные члены не подвергаются полному остракизму, поэтому Ахзт пользовался уважением, у него было место возле очага Логнена и даже подруга по имени Тлок.

Именно таким грортайо, только среди людей, Курт постепенно стал считать сержанта Шанхольца. И не только потому, что Шанхольц был среди них единственным представителем Лиги. Позднее между Шанхольцом и Ахзтом проявилась и другая сходная черта: невозмутимость и умиротворенность, связанные с тем, что индивидуум познал свое место в мире и смирился с этим.

Судя по всему, Шанхольц не только обрел свое место в маленьком мирке потерпевших кораблекрушение людей, но и принял Чуген IV. Курт подумал об этом, когда увидел, как Шанхольц, сидя на стволе упавшего дерева, кормит с руки какое-то крупное насекомое с легкими и тонкими, как паутинка, крыльями. Вид этого насекомого в точности совпадал с описанием «опасного воздушного хищника» у реки, но с Шанхольцом он вел себя как белка из городского парка, привыкшая к людям.

Локхарт отправила Курта на поиски Шанхольца, но, найдя его, он не решился нарушить эту идиллию. Что бы там ни понадобилось Локхарт, Курт и так считал себя вечным нарушителем спокойствия, и ему не хотелось усугублять свое чувство вины.

Вот только ведом ли грортайо покой?

Порой Курт думал, что и сам он грортайо, хотя ему, во-первых, недоставало трансцендентальной невозмутимости Ахзта и Шанхольца, а во-вторых, он ловил себя на том, что чем больше х’киммы считают его своим, тем ему становится тяжелее. Он был не х’киммом, а человеком — и всегда помнил об этом. И переживал, что ему слишком легко удалось слиться с х’киммами, вписаться в ритм местной жизни и видеть вещи такими, какими их видят они.

Курт отважился поделиться своими тревогами с Джули, но та, разумеется, ничем помочь ему не смогла. Она выслушала его — и спасибо ей за это! — но, казалось, не восприняла его проблему всерьез и даже пожалела, что у нее нет такой же.

Раньше его притягивали к себе кассуэлы; теперь — х’киммы. Между лесной жизнью х’киммов и существованием кассуэлов в пустыне была пропасть, но и здесь, и там Курт чувствовал себя как дома. Он уже начал думать на языке х’киммов — первый этап истинного взаимопонимания, — и вместе с тем боялся потерять человеческую сущность, как произошло на Доме Кассуэлов.

Но и одиночество пугало его не меньше.

Так много страхов и так мало покоя…

На этом мрачном фоне Джули была для него проблеском света, напоминанием о том, что он — человек. Курт видел, что интересен ей, и отвечал взаимностью. Однако, вспоминая Клариссу, боялся увлечься.

«Да я похож на трусливого зайца!»

И тут, как на зайца, на него с воплями набросились дети. Курт подыграл им, позволив связать себя воображаемыми веревками и потащить к Логнену в качестве трофея. Старейшина торжественно принял пленного, а затем сделал вид, будто раздает ребятишкам новые задания. Вернувшись к Курту, старейшина широко улыбнулся и вытащил нож — узкое лезвие из тщательно обработанной пластины обсидиана, к которому с помощью прочной лозы шпранкеля была прикреплена рукоятка из отполированной древесины зела. Помахав ножом, старейшина провозгласил: