Покинув рощи родины священной [2]И дом, где муза, плача, изнывала,Я, тихая, веселая, жилаНа низком острове, который, словно плот,Остановился в пышной Невской дельте.О, зимние, таинственные дниИ милый труд, и легкая усталость,И розы в умывальном кувшине!Был переулок снежным и недлинным.И против двери к нам стеной алтарнойВоздвигнут храм Святой Екатерины.Как рано я из дома выходила,И часто по нетронутому снегу,Свои следы вчерашние напрасноНа бледной, чистой пелене ища,И вдоль реки, где шхуны, как голубки,Друг к другу нежно, нежно прижимаясь,О сером взморье до весны тоскуют,Я подходила к старому мосту.Там
комната, похожая на клетку,Под самой крышей в грязном шумном доме,Где он, как чиж, свистал перед мольбертомИ жаловался весело, то грустноО радости не бывшей говорил.Как в зеркало глядела я тревожноНа серый холст, и с каждою неделейВсе горше и страннее было сходствоМое с моим изображеньем новым.Теперь не знаю, где художник милый,С которым я из голубой мансардыЧерез окно на крышу выходила,Чтоб видеть снег, Неву и облака,Но чувствую, что Музы наши дружныБеспечной и пленительною дружбой,Как девушки, не знавшие любви.Смеркается, и в небе темно-синем,Где так недавно храм ЕрусалимскийТаинственным сиял великолепьем,Лишь две звезды над путаницей веток,И снег летит откуда-то не сверху,А словно подымается с земли,Ленивый, ласковый и осторожный.Мне странною в тот день была прогулка.Когда я вышла, ослепил меняПрозрачный отблеск на вещах и лицах,Как будто всюду лепестки лежалиТех желто-розовых некрупных роз,Название которых я забыла.Безветренный, сухой, морозный воздухТак каждый звук лелеял и хранил,Что мнилось мне: молчанья не бывает.И на мосту, сквозь ржавые перилаПросовывая руки в рукавичках,Кормили дети пестрых жадных уток,Что кувыркались в проруби чернильной.
2
Расширенный вариант стихотворения, опубликованного в «Подорожнике» 1914 года.
«Тебе покорной! Ты сошел с ума!…»
Тебе покорной! Ты сошел с ума!Покорна я одной Господней воле.Я не хочу ни трепета, ни боли,Мне муж палач, а дом его тюрьма.Но видишь ли! Ведь я пришла сама;Декабрь рождался, ветры выли в поле,И было так светло в твоей неволе,А за окошком сторожила тьма.Так птица о прозрачное стеклоВсем телом бьется в зимнее ненастье,И кровь пятнает белое крыло.Теперь во мне спокойствие и счастье.Прощай, мой тихий, ты мне вечно милЗа то, что в дом свой странницу пустил.1921
ПРИМЕЧАНИЕ СОСТАВИТЕЛЯ
В последний раздел «Anno Domini» Анна Ахматова включила стихи из 4-й своей книги «Подорожник» (см. выше). При этом из состава сборника она исключила пять стихотворений: посвященный Борису Анрепу акростих «Бывало я с утра молчу…» и «Проводила друга до передней…» забракованы как слишком личные; перевод с португальского – «Збре» и «Теперь прощай, столица…» как недостаточно совершенные. Маленькую поэму «Покинув рощи родины священной…» Ахматова дописала – прибавила вторую часть и перенесла в основной текст. После переработки раздел «Подорожник» в последней авторской книге Анны Ахматовой «Anno Domini» (1922–1923) стал выглядеть так:
«Сразу стало тихо в доме…»,
«Ты – отступник: за остров зеленый…»,
«Просыпаться на рассвете…»,
«И в тайную дружбу с высоким…»,
«Словно ангел, возмутивший воду…»,
«Когда о горькой гибели моей…»,
«А ты теперь тяжелый и унылый…»,
«Пленник чужой! мне чужого не надо…»,
«Я спросила у кукушки…»,
«По неделе ни слова ни с кем не скажу…»,
«Ты всегда таинственный и новый…»,
«Проплывают льдины, звеня…»,
«В каждых сутках есть такой…»,
«Земная слава как дым…»,
«Это просто, это ясно…»,
«О нет, не тебя я любила…»,
«Я слышу иволги всегда печальный голос…»,
«Как страшно изменилось тело…»,
«Я окошко не завесила…»,
«Эта встреча никем не воспета…»,
«И вот одна осталась я…»,
«От любви твоей загадочной…»,
«Чем хуже этот век предшествующих? Разве…»,
«Теперь никто не станет слушать песен…»,
«По твердому гребню сугроба…»,
«Мурка, не ходи, там сыч…»,
«Ждала его напрасно много лет…»,
Ночью,
«Течет река неспешно по долине…»,
«На шее мелких четок ряд…»,
«И целый день, своих пугаясь стонов…»,
«Ты мог бы мне сниться и реже…»,
«Когда в тоске самоубийства…».
ПОСЛЕ ВСЕГО
Анна Ахматова. 1920-е годы.
МУЗА
Когда
я ночью жду ее прихода,Жизнь, кажется, висит на волоске.Что почести, что юность, что свободаПред милой гостьей с дудочкой в руке.И вот вошла. Откинув покрывало,Внимательно взглянула на меня.Ей говорю: «Ты ль Данту диктовалаСтраницы Ада?» Отвечает: «Я».Март 1924Петербург, Казанская, 2
ПАМЯТИ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
Так просто можно жизнь покинуть эту,Бездумно и безбольно догореть,Но не дано Российскому поэтуТакою светлой смертью умереть.Всего верней свинец душе крылатойНебесные откроет рубежи,Иль хриплый ужас лапою косматойИз сердца, как из губки, выжмет жизнь.25 февраля 1925После 28 декабря 1925
«Если плещется лунная жуть…»
Если плещется лунная жуть,Город весь в ядовитом растворе.Без малейшей надежды заснутьВижу я сквозь зеленую мутьИ не детство мое, и не море,И не бабочек брачный полетНад грядой белоснежных нарциссовВ тот какой-то шестнадцатый год…А застывший навек хороводНадмогильных твоих кипарисов.1 октября 1928Ленинград
ПОСЛЕДНИЙ ТОСТ
Я пью за разоренный дом,За злую жизнь мою,За одиночество вдвоем,И за тебя я пью, —За ложь меня предавших губ,За мертвый холод глаз,За то, что мир жесток и груб,За то, что Бог не спас.27 июля 1934Шереметевский дом
БОРИС ПАСТЕРНАК
Он, сам себя сравнивший с конским глазом,Косится, смотрит, видит, узнает,И вот уже расплавленным алмазомСияют лужи, изнывает лед.В лиловой мгле покоятся задворки,Платформы, бревна, листья, облака.Свист паровоза, хруст арбузной корки,В душистой лайке робкая рука.Звенит, гремит, скрежещет, бьет прибоемИ вдруг притихнет, – это значит, онПугливо пробирается по хвоям,Чтоб не спугнуть пространства чуткий сон.И это значит, он считает зернаВ пустых колосьях, это значит, онК плите дарьяльской, проклятой и черной,Опять пришел с каких-то похорон.И снова жжет московская истома,Звенит вдали смертельный бубенец…Кто заблудился в двух шагах от дома,Где снег по пояс и всему конец?За то, что дым сравнил с Лаокооном,Кладбищенский воспел чертополох,За то, что мир наполнил новым звономВ пространстве новом отраженных строф, —Он награжден каким-то вечным детством,Той щедростью и зоркостью светил,И вся земля была его наследством,А он ее со всеми разделил.19 января 1936Ленинград
ВОРОНЕЖ
О. Мандельштаму
И город весь стоит оледенелый.Как под стеклом деревья, стены, снег.По хрусталям я прохожу несмело.Узорных санок так неверен бег.А над Петром воронежским – вороны,Да тополя, и свод светло-зеленый,Размытый, мутный, в солнечной пыли,И Куликовской битвой веют склоныМогучей, победительной земли.И тополя, как сдвинутые чаши,Над нами сразу зазвенят сильней,Как будто пьют за ликованье нашеНа брачном пире тысячи гостей.А в комнате опального поэтаДежурят страх и Муза в свой черед.И ночь идет,Которая не ведает рассвета.4 марта 1936