Лога

От него на круглой деревянной цепочке был приделан кривошип. Он, вращаясь, поднимал деревянный молот, который постукивал по врытой деревянной баклушке.

— Это у меня дощатая, — пояснил Ваня: — железо отбивать. Ты был в заводе в листобойке?

— Нет!

— А я был… робил там одну выписку на подсыпке и видел. Вот, гляди.

Ваня взял большой лопух.

— Это будто железо. Гляди!

Он подставил лопух под молот.

— А здесь я сделаю печь, а вот тут поставлю стан — железо катать… Валки-то я уж выстрогал, потом покажу. Только колесо надо сделать больше, а то этому не повернуть. Я сделаю. Славно?

Макар, удивленный, с восхищением смотрел на его работу. Ему не хотелось уходить от плотники, но Ваня, дернув его за рукав, позвал:

— Пойдем. Я завтра робить буду, а ты здесь играй. Вот только Мишка Малышенко все ходит и ломает у меня, он драчун. Если он налетит, так ты не бойся, я тебя бить не дам.

Они шли по тропе, спускаясь и подымаясь по увалам. Огромные сосны стояли прямые, как свечи, чистые, сплошной колоннадой, сплетя вершины в один зеленый шумящий покров.

— Пичужки теперь не поют, а вот в страду и весной они здорово пищат. Люблю их слушать. А утром рано-рано рябчики пищат. Тут их много. Я зароблю денег, куплю себе ружье и буду ясачить.

Красивое лицо Вани розовело, глаза ласково смотрели.

Ребята прошли косогором по торной дороге и вышли к речке Каменушке. Где-то в густых зарослях донника, жимолости и смородины речка невидимо пошумливала на перекатах.

Недалеко послышались чьи-то хрустящие шаги, а потом бульканье воды. Выйдя на пригорок, ребята увидели Мишку Малышенка. Десятилетний мальчик в красной рубахе бегал по берегу заросшей заводи, поднимал крупные гальки и швырял их в воду. Увидя мальчиков, он остановился.

— Ты куда, Ванька?

— К вам. А ты что тут делаешь?

— Лягушек глушу. Одну убил. Погляди-ка. Мишка, растопырив пальцы, поднял размозженное полосатое тельце лягушки.

— Ты пошто их бьешь?

— А на что их?..

— И не жалко? — тихо проговорил Ваня.

— А это кто с тобой?

— Это Макарунька — сын Якова Елизарыча.

— О-о! Идите лягушек бить, их много здесь.

— Нет.

— Зазнаешься? Приблудный!

Ваня покраснел до ушей и торопливо побежал к свалкам, где у грохота работала его мать.

— Это что он сказал? — спросил Макар.

— Да так, ты не слушай его. Он по-матерному ругается и табак курит.

Речку здесь раздробили на канавки, и вода текла по ним быстро, гладя желтый песок.

У грохота работало четверо. Старый, как лунь, седой, но крепкий мужик сообщил:

— Анисья, твой идет!

Анисья, полная женщина, вышла навстречу сыну, улыбаясь.

— Ты зачем?..

— Так…

— А это кто?..

— А это Якова Елизарыча.

— А, сын! Ишь какой большой! Сколь тебе годков-то?

— Девять, десятый, — ответил Макар.

— Молодец!

Анисья заботливо застегнула у Вани пуговку рубашки и, приглаживая его голову, спросила:

— Не робите сегодня?..

— Нет.

— Ну, иди. Я, быть может, вечерком прибегу. Сейчас некогда с тобой. Иди, давай.

Она торопливо убрала со лба Вани непослушный локон и, одергивая рубашку, тихо проговорила:

— Эх, ты, сердешный мой! Что не надел фуражку-то?..

— Ничего. Комаров теперь нету.

— Ну, иди с богом.

Анисья убежала к вашгерду и, взяв лопату, проворно стала переваливать песок на грохоте.

— Любишь мальчонку-то? — поддевая на лопату песок и бросая его на грохот, спросил седой.

— Как не любить… Подь-ка свое, родное…

— Славный парень, только смирен не в меру.

— Ты вот, Прохор Семеныч, заклик дай внучонку-то, — сказала Анисья.

— А что?..

— Мал еще он в грехе корить.

— Это кто?..

— Ванюшку все время приблудным обзывает.

— Ах, он, варнак. Ужо, я ему сегодня сделаю припарку. Шайтан он этакой.

— И в самом деле, — ввязалась баба в косоклинном сарафане, — с эких пор…

— Ладно… Сказал, — значит, слово — олово.

Вечером в балагане Ваня зажег маленькую лампочку и затопил железную печь. Яков спал. Он несколько раз подымался, открывал зеленый бурак и жадно глотал ядреный, пенистый квас.

— Уф… господи, прости меня грешного.

Ваня вытащил из-под нар ящик и, раскрыв его осторожно, тихо сказал Макару:

— Хочешь, я тебе чего-то покажу?

В ящике было много всевозможных картонных коробок. Макар протянул руку, но Ваня с улыбкой сказал:

— Погоди, я сам!

Он вытащил первую коробку, раскрыл ее.

— Смотри-ка. Какой камешек. Это я нашел вот тут в свалке, а моху этого вот тут много. Славно?

В коробке был мох, а в углублении лежал синий, блестящий камень.

— А вот еще. Зеленый. Ах! Славный? А вот здесь тяжелый, Яков Елизарыч говорит, что железняк.

Черный камень играл множеством блёсток. Ваня доставал одну за другой коробочки и показывал камни, один другого интереснее.

— А вот этот пишет. Смотри! — Ваня черкнул им по железной печке.

У Макара радостно блестели глаза. Притаив дыхание, следил он за каждым движением мальчика.

— А вот, посмотри-ка, это рудник. — Ваня поставил «рудник» на стол. У Макара разбежались глаза, и он от восторга чуть не взвизгнул. Но Ваня его предупредил:

— Тш!.. Яков Елизарыч спит. Заругается.

На квадратной доске был слеплен из спичечных коробок балаган, похожий на скоробогатовский. Так же он врылся задней стеной в увал. Поодаль из круглых тонких сучьев был собран сруб, под ним поставлен ворот с ниткой и жестяной банкой из-под перца. За ручку ворота держалась странная фигура из сучка.

— Это я, — пояснил баня, — выкатываю бадью.

Фигура действительно была похожа на человека, который, налегая всем телом, тяжело вертит ручку ворота. А в углублении выглядывала уродливая рожа.

— Это Яков Елизарыч в забое робит, кричит мне — «пошел!» А тут брусника растет.

Ваня показал на сделанный позади избушки пригорок из картонки. Пригорок весь был засыпан мелким песком и утыкан мхом, похожим на елочки.

— А ты меня еще тут сделай, — прошептал, сдерживая волнение, Макар.