Лога
Шрифт:
На другой день Скоробогатов свез мешок муки и три рубля денег Анисье. Под вечер уехал на рудник, думая найти работника на соседних разработках. Но через день он возвратился с рудника невеселый и чем-то напуганный.
— Ты что это опять, пошто приехал? — спросила его Полинарья.
— Страшно там… Ванюшка… Вот все перед глазами стоит. Мерещит. Сижу я в балагане, а он будто отворил дверь и спрашивает: — «Яков Елизарыч, ужинать-то будешь?» У меня мороз по коже пошел. А тут опять: плотина у него спружена, и там колеско вертится… Вот, как взгляну туда — сидит, как наяву, копается, что-то делает там. Пошел я, пнул ногой его машину, изломал… Нет, все тут… У Малышенка уж ночевал… Побоялся в балагане
Спустя некоторое время Скоробогатов подыскал охотника на свою делянку.
Собравшись на рудник под вечер, он заехал к Никите Сурикову. Тот был дома и лежал с Мурзой на кровати.
— Айда-ка, Никита, поедем со мной на рудник, дельце есть.
— Какое?
— Айда, знай! Твое дело тут будет маленькое, а денежное.
— А вино есть?
Никита торопливо стал собираться.
— Ты куда? — спросила его Дарья.
— Куда собираюсь, туда еще не попал.
Мурза, виляя хвостом и заглядывая в лохматое лицо хозяина, прижимала ушки, скалила зубы, как бы улыбаясь.
— Ты куда наклалась? Айда-ка на место!
Мурза, опустив хвост, отошла и села под кровать.
— Возьми, веселее с собачкой, — сказал Яков.
— Ну, ладно коли, Мурза!.. Айда, что ли…
Собака с радостным визгом выбежала во двор.
— Не бери-ка собаку-то… Мне тоскливо, — сказала Дарья.
— Не околеешь. Что капиталы, поди, у тебя твои обокрадут. Ну, айда!
Когда они выехали из Подгорного, Скоробогатов достал бутылку водки. Остановив лошадь, раскупорил бутылку, налил стакан Никите.
— Давай-ка держи!
Потом, выпив сам, он рассказал, зачем поехал на прииск.
— Твое дело будет маленькое, Никита: спустить меня в забой да вытащить. Даром делянку уступить неохота. Ты смотри-ка, на Кривом-то логу что творится? Толчок! Народу насыпало — ни туда, ни сюда, везде робят, везде перебутаривают… А охотника я нашел, куда с добром, не жалко и смухлевать малость…
— Подсыпку сделать?
— Подсыпку не подсыпку… ну, а там…
— Давай хоть я сделаю.
— Ничего, я сам.
— Что, украду, думаешь?.. Все чин-чином сделаю. Дело оборудую по порядку. Бывал я в этом переделе-то!..
Бутылка была выпита, раскупорили другую.
Подползла незаметно ночь. Потемнел лес, потом — дорога. Шустрая лошадь, осторожно ступая по наезженной лесной дорожке, чутко прислушивалась к ночным шорохам в лесу. Скоробогатов смотрел на темносинюю полосу неба, где густыми стаями зажигались звезды. Двумя черными стенами лес теснил узкую дорогу.
Выехали на гору. Лес поредел. Купами стояли деревья, разбежавшись по широкой поруби.
— Смотри-ка! Кичиги [3] уже появились, — Яков указал на темный горизонт.
Никите не было дела до звезд. Ему хотелось запеть песню. Он уже несколько раз, откашливаясь, вбирал в себя воздух и хотел начать, но Скоробогатов ему мешал.
— Как они появятся, так и ночи стают холоднее.
— Кто?..
— А кичиги-то!
— О-о…
— А вот Ларион… как фонарем светит.
— Какой, где?
— Эвон! — указал Яков кнутовищем на широко рассыпанное квадратом созвездие. — Тоже зимние звезды-то.
3
кичиги — местное название созвездия Большой Медведицы с Полярной звездой.
— Не вижу.
— Да эвон, смотри!
— Ну так что, не надо мне их.
И, не слушая больше Якова, он громким голосом запел:
Ой да, как за е…э-э-э-иельничком, Ой да, за бере…э-е-е-езничком О-а-эх, за частым и да мелким… и да оси… — и-и-йничком.К нему подпелся и Яков. Ночь, будто дрогнув, отозвалась лесным протяжным эхом. Высоко, в косматой гуще хвои, вдруг беспокойно завозилась огромная птица. Хлопая крыльями, она невидимо поднялась над лесом и улетела. Мурза черным комом нырнула в чащобу и визгливо затявкала.
— Глухарь!.. Язви его в душу, — крикнул Никита: — Мурза, усь!.. Бери чужа нашу! — и он снова запел:
Там ходи-лы да гуля-лы да воро… — о-о-о-о-ный конь. Трое суточки не кормле… — о-о-о-о-н сто-ял. Всю неде-елю не пое…*о-о-о-о-ен-ы был, Черкасско-о-ое седло да н-а-а-а бок сбил, Золоту-у узду порва-а-ал да Шелков повод во гря-а-а-азь втоптал. Как во городе то было, во Подгорнове, Со-лучилось большое несчастьице — Несчастливое да безвременное: Что жена-то мужа не взлюбила. Острым ножичком его да зарезала. На ножичке его сердце вынула, На булатном оно встрепенулося, А жена-шельма улыбнулася, Улыбнулася да рассмеялася. В погребную яму бросила. Погребной доской она прихлопнула, Правой ноженькой притопнула, Левой рученькой она прищелкнула.Песня лилась беспрерывным потоком, эхо вторило ей. Похоже было, что во всех направлениях ехали люди и одинаковыми голосами пели одну и ту же песню. Никите понравились отголоски, они забавляли его. Он вскрикивал:
— О-о!!!
— О-о-о-о! — рассыпалось и замирало в далеких лесных дебрях.
— У-у!!!
— У-у-у-у!
— А-ы-ы!
— Ы-ы-ы!
— Сколько леших-то понасело в лесу! И все передразниваются. Э-эй!!!
— Эй, эй, эй!
— Ишь, сволочи!
Никита всю дорогу кричал и горланил песни, будя тихую предосеннюю ночь. Яков задумался. На ум пришла Макарова «сорочка»… и он впервые усомнился:
«Может быть, и счастки, только не для меня, а для сына».
Вслух он сказал:
— Эх, удалось бы мне сбыть делянку без убытку! Отслужил бы я молебен Семеону-праведному, чудотворцу Верхотурскому, рублевую свечу бы поставил.
— Так он тебе в долг-то и поверит! — отозвался Никита, — Исаике Ахезину обещал угощение поставить, а не поставил.
— Нет, Никита, — как-то упустил…
— Ну, и Семеона праведного тоже обдуешь!
— Бога не обманешь, Никита.
— Ты сумеешь!
— Один бог без греха! — вздохнув, сказал Яков.
— Да я! — добавил Никита и снова запел.
По лесам ёхотничок Целый день гуля-я-ет, По кустам лавровыем Зверя примечает.На прииск они приехали шумно. Яков не унимал напившегося Никиту: «Пусть он больше кричит; пугает потемки, чтобы из этих потемок не вышел опять Ваня». Кой-где побрякивали боталами кони, и светились потухающие костры, как тихо горящие свечи.
— Давай, разводи костер, Никита!