Лю
Шрифт:
Я также разослала эти открытки актерам, кутюрье, режиссерам, певцам и, так как у меня остались еще две неиспользованные, — писателям ЖДД и его большому другу и соратнику СС.
ЖДД был единственным, кто мне ответил. Он позвонил почти сразу же.
Чтобы лучше показать, как все прошло, — хотя мне претят «жанровые сцены» во всем, что касается пластического искусства и литературы (я отдаю предпочтение чистой странице Малларме и «Белому квадрату» Малевича, то есть описанию тишины и изображению пустоты), — постараюсь точно воспроизвести все события. Итак, я с голым задом растянулась на своей постели (одноместной железной кровати, упомянутой ранее) в мамашиной квартире. В свои двадцать лет я продолжаю жить у мамы (финансы обязывают), как и моя старшая сестра Одиль (двадцать два года, дочь парапсихолога) и моя младшая сестра Пусетт (семь лет, дочь
Я курила суперлегкие «Мальборо». Нет ничего лучше, чем сигарета после «маленькой встряски» в конце дня (было шесть часов вечера). Я часто отдаюсь «маленьким встряскам», производимым при помощи руки или душа, включенного на полную мощь. Честно говоря, парнями я сыта по горло, и всё из-за мамаши. Это она лишила меня невинности. Морально, я имею в виду. Мне было четырнадцать лет — мы жили тогда на окраине Гарж-ле-Гонеса, — и она без конца изводила меня вопросом: «Ты что, все еще девственница?» (Мамаша радеет за сексуальную свободу.) В конце концов она меня так достала, что как-то вечером я воспользовалась тем, кто оказался под рукой: любовником моей сестры, заведующим складом у Маммута. Потом было полно и других. Тогда мамаша и заявила: «Если ты больше не девственница, то это не повод, чтобы раздуваться от гордости!»
От парней, честно говоря, мне ни жарко ни холодно, поэтому я и предпочитаю «маленькие встряски». Никто не обслужит тебя лучше, чем ты сам.
Итак, я заканчивала курить «Мальборо», когда в дверь моей комнаты постучали.
Тире, диалог.
— Лю, телефон! Это тебя! — раздался голос моей mother [4] .
Тире, ответ:
— Ме-е-ня-я! — воскликнула Лю (я).
Я положила на прикроватную тумбочку рядом с круглым аквариумом для Глуглу (Глуглу — моя красная рыбка) книжку «Общество спектакля» Ги Эрнеста Дебора, которую начала просматривать сразу же после встряски. Дебор — ярый гошист, самый что ни на есть отсталый. Вот уже больше двадцати лет он уверяет, что искусство мертво, так же как и литература. Вызов, брошенный Западу в первой половине этого века, должен был, по его словам, изменить жизнь, сделав ее такой же прекрасной, как и искусство, но Запад во второй половине века смог лишь низвести искусство до уровня отсутствия жизни. Глупость! Разве когда-нибудь открывалось столько галерей и публиковалось столько книг, как сегодня? А наш президент республики, портрет которого я расчленила, разве он не был избран для того, чтобы изменить жизнь?
4
мама (англ.).
Я загасила «Мальборо» в желтой бакелитовой пепельнице, которая стояла на моей постели, натянула джинсы, надела белые с желтыми полосками кроссовки «Найк» и встала…
Телефон в гостиной-столовой.
Я опускаю описание этой комнаты. Желая избежать Харибды бальзаковского реализма, обязательно попадешь на Сциллу гиперреализма. Поэтому я не буду упоминать огромный телевизор «Сони», возвышающийся на черном лакированном индийском столе возле камина, таиландского позолоченного Будду на комоде и зеленые обои с гранатовыми чашами, доверху наполненные хризантемами, которые словно вырвали из коллажа Роберта Кушнера («Поставь паруса», 1983) и вернули в некотором роде к их начальному предназначению.
— Алло? — вопросительно прошептала я в трубку.
— Это ЖДД! — услышала я.
Мое сердце перестало биться (именно так). Теперь я понимаю волнение Девы Марии в фильме Жан-Люка Годара, когда ей явился Филипп Лакост в роли архангела Гавриила («Приветствую вас, Мария», 1985). В какое-то мгновение я подумала, что это шутка, и, покраснев, сразу же побледнела. Голос ЖДД — голос, который по радио и телевидению обращался ко всем, то есть ни к кому, — теперь говорил со мной, только со мной, со мной одной, ничтожеством, бесконечно Малым атомом (монадой!), со мной, затерявшейся в огромной массе слушателей и зрителей, откуда одним звонком (одним телефонным звонком!) я была вытащена, как рыба из воды удочкой рыбака, — и какого рыбака!
Я утонула в потоке его слов: он получил мой «Органастм»! Это действительно здорово, мой «Органастм»! Он до сегодняшнего дня не видел подобного «Органастма»! Много ли я таких нарисовала? Как давно я начала рисовать? (Два года назад.) Сколько мне лет? (20.) Какая я?
(Что он под этим подразумевал?) Брюнетка? Блондинка? (Блондинка.) Высокая? Низкая? (Средняя.) Толстая? Стройная? (Стройная.) Кожа? (Кожа?)
Светлая? (Я не черная!.. тут он начал меня немного нервировать.) Ну хорошо, вы уродина или красавица?И в заключение:
— Ладно, сегодня вечером приходите в «Клозери», а там посмотрим…
— В «Козери [5] »?
— Де Лила.
— В «Козери де Лила»?
Я позвонила папе в его кабинет на улице Гут д'Ор, чтобы сообщить столь потрясную новость, кроме того, я позвонила Бабетт, Бронкс, Сюзи и Бижу. Я надела свои самые красивые джинсы, немного растянутый свитер из шотландской коричневой шерсти, потертое черное пальто и зеленую бейсболку с надписью «No Way». Потом я долго колебалась, не зная, какие выбрать кроссовки: белые «Найк» с черными шнурками, белые «Найк» с красными шнурками или же черные «Найк» с фиолетовыми шнурками, — и наконец остановилась на желтых «Найк» с голубыми шнурками.
5
«Клозери де Лила» — знаменитое парижское кафе, ставшее в начале XX века пристанищем целой плеяды блестящих художников, писателей и поэтов. «Козери» (causerie f.) — беседа, говорильня (франц.).
Мамаша, ужасно распереживавшись и даже бросив возиться с телячьим рулетом, который готовила к ужину, стала настаивать, чтобы я оделась во что-нибудь другое. Она говорила, что если я пойду к ЖДД в этих лохмотьях, то он примет меня за бомжиху. Может, мне лучше надеть одно из ее платьиц, например, в желтые цветочки? Она дошла до того, что предложила мне свои штанишки из красного шелка и подвязки! Видите ли, когда-то она вращалась на Монпарнасе в среде артистов и точно знала, как следует одеваться. Мамаша даже призвала на помощь отчима. Тот тоже сказал, чтобы я надела штанишки и подвязки! Они походили на двух сутенерш, дающих наставления начинающей проститутке; на офицеров, готовящих молодого солдатика к бою; на тренеров, суетящихся вокруг юного чемпиона в легчайшем весе (а может, в наилегчайшем?) перед соревнованием.
Мое «свидание» с ЖДД!
Позже, когда я стану богатой и знаменитой и развалюсь на ковре из теплой шерсти перед потрескивающим камином в компании Гика и Нунка в своем собственном замке в Солони, то с огромной горечью (но и, конечно, не без иронии), вспомню, какую картину тогда представляли эти два жалких персонажа — отчим и мама, — стоя бок о бок в дверном проеме кухни, откуда исходил аромат телячьего рулета, и как она всё потрясала, словно начальник вокзала, своими штанишками из красного шелка, которые я наотрез отказывалась надевать. Он — с усами и вечно красной рожей, она — блондинка с завитыми волосами, в очках в металлической оправе. Такими они навсегда останутся в памяти Той, какой я стану, запечатлеются на века, как под слоем лака на античном полотне великого мастера. Так называемая социальная и эстетическая пропасть, возникшая между нами, позволит мне в будущем из-за их уродства не относиться к ним как к хрупким художественным предметам, лишенным человеческого зловония. И пропасть эта начала увеличиваться с того момента, когда, хлопнув дверью нашей четырехкомнатной квартиры, Та, какой я была, оставила их, словно ненужный багаж, сбежала по лестнице и понеслась как на крыльях в «Козери де Лила» — моему первому этапу, моей первой клеточке в игре в гусёк — навстречу моему неудержимому социальному взлету Мое сердце бешено колотилось, ноги дрожали. И мои «Найк» никогда еще не бегали так быстро.
Признаюсь в одной непристойной вещи своему диктофону (запиши это, Дик, и не смей ничего подвергать цензуре!). Когда я спустилась с шестого этажа (где мы жили) на третий, то услышала крик наверху. Подняв голову, я заметила в пролете надутые губы и стальные очки моей родительницы.
— Лю! — прокричала она мне. — Последний совет.
— Что еще?
— ЖДД, он же старик! Лет пятьдесят пять, не меньше. Если он больше не может… Понимаешь, о чем я говорю?.. Так вот, полижи его. Старики это обожают.
Таким было последнее напутствие, которое дегенеративная мамаша дала своей дочери в тот момент, когда та отправилась навстречу своей карьере. Я готовилась превратиться в ту, какой стала теперь, я была готова к перерождению.
~~~
Если бы товар мог говорить…
«Козери де Лила», как объяснил ЖДД, находится прямо на пересечении бульваров Сен-Мишель и Монпарнас. Ошибиться невозможно.