Лю

Большего ретрограда, большего бездаря, чем этот СС, я не встречала! Даже не читая его романов, можно было с уверенностью сказать, что он писал так же, как рисовал Бугро: глупо придерживаясь хронологии и так же тщательно соблюдая синтаксис, как другой соблюдал анатомию и перспективу. Предэйнштейновский или антиджойсовский мир! Разве он мог сравнить меня (хотя даже сама идея сравнения кажется мне стилистически некорректной) с «Писсуаром» Дюшана [9] (Фонтан, 1918), или с «Тремя писсуарами» Робера Гобера, или с натяжкой, с большой натяжкой, с «Авиньонскими девицами» Пикассо (с той, что крайняя справа, с большими грудями)?! Этот СС вышел из девятнадцатого века и воспринимал всё, как человек девятнадцатого века. Доказательство: он считал меня женщиной, смотрел как на женщину — смотрел похотливыми глазами, — словно женщина, мужчина или просто человеческое существо еще существовали; он не догадывался, что я всего лишь изображение, — неосязаемое, эфемерное, подвижное, привидение, голограмма. Все очень просто: ЭТА СВИНЬЯ МЕНЯ ХОТЕЛА! Я была даже уверена, что он возбудился (уф!). Его рожа, разгоряченная от вина, побагровела, глаза заблестели, он напоминал толстощекого персонажа Фрагонара, Буше, или — еще хуже! — Франса Халса — разгоряченного горячего фламандца! Чем больше я понимала, как он на меня смотрит, тем больше уносилась в прошлое: восемнадцатый век, семнадцатый и, наконец, доисторические времена с изображениями животных на стенах гротов… От него за версту несло зверем, от него за версту несло мужиком! Жесткие волоски высовывались из ворота его черного пуловера, его подбородок с ямочкой (как у Кёрка Дугласа, которого я обожаю в «Сделке») все больше и больше притягивал мой взгляд, и я не могла отделаться от неприличной мысли, что он напоминает мне задницу! Он был всего лишь существом из плоти и крови, а значит, обреченным на разложение, гниение, исчезновение — короче говоря, он подчинялся устаревшим законам Природы! Конечно, ЖДД меня тоже поглаживал, но делал это лишь для того, чтобы делать, как делал другой, то есть делая вид, что находишься с женщиной, которая делает вид, что она женщина. Впрочем, я делала вид, что ломаюсь, отталкивая руку, заблудившуюся на моем бедре, или ногу, наступившую на мою ногу. Я разыгрывала из себя жеманницу, подражая героиням Мариво, Кребийона… Но ни я, ни ЖДД не были настолько вульгарны, чтобы походить на те персонажи, роли которых мы играли, заполнять пустую раковину какими-то человеческими и плотскими чувствами! Если СС играл, то он верил в свою игру: он смотрел на меня ушами (грязными!), ноздрями (похоже, у него был ринит); он хотел открыть мне рот, чтобы проверить мои зубы (я отказалась по причине, о которой здесь умолчу). Товар показался ему очень хорошим, заключил он на манер перекупщика лошадей, но нужно исследовать «все остальное».

9

Дюшан Марсель (1887–1968) — французский художник-дадаист. Выставлял обычные предметы, давая им названия и собственную подпись. Его «Фонтан» — обыкновенный писсуар.

И вот тогда ЖДД заявил, что устал и хочет домой, чтобы лечь спать.

Мой монохром поблек: синий футуриста Кляйна перешел в зеленый пассеиста Веронезе.

Мы впрыгнули в одно такси. Я очутилась между ними на заднем сиденье. «Отвезите меня ко мне», — сказал монохром. И тут я почувствовала цепкие лапы на своих бедрах. И омерзительно человеческие губы: СС целовал меня. Мы целовались, а шофер такси — иммигрант — следил за нами в зеркало заднего вида. И весь Париж — Париж by night [10] — отражался или казалось, что отражается в лобовом стекле, наподобие диапозитивов, предназначенных для туристов и продающихся на Монмартрском холме или на паперти возле Нотр-Дам. Две башни Нотр-Дам то возникали, то исчезали из нашего поля зрения. Затем мы оставили позади себя сверкающую в темноте Сену, скользившую, извиваясь, к острову Сен-Луи, площадь Шатле, башню Сен-Жак. Париж ирреальный, призрачный скользил в ветровом стекле, как диапозитивы в проекторе, как ломтики ветчины в машинке для нарезания, пока наше призрачное такси скользило по Парижу. Один лишь Джеф Кун или несколько престарелых провинциальных фотографов могли бы запечатлеть величие и эстетическую насыщенность этого открыточного Парижа, кружащего голову своей калейдоскопической игрой в стеклах нашей призрачной машины, совершающей ночной дозор.

10

ночной (англ.).

Однако ЖДД, бесчувственный к моим художественным размышлениям, — их не могла прервать даже усердная работа ртов, к которой меня принуждал СС (я пока все же не утопленница!), — сгорая от нетерпения, стал, как обманутый ребенок, требовать и свою долю: он тоже хотел меня поцеловать. Конечно, он этого не слишком хотел (я между делом смогла проверить, что у него хватило ума не возбудиться), а просто по глупости попался в ловушку той схемы повествования, которая берет начало от старого водевиля и требует, чтобы подобные вечера заканчивались постелью. А я-то ведь ожидала, что он разорвет наши цепи и бросится вглубь неизведанного, — неважно, ада ли, рая, — чтобы открыть для себя нечто новое! Его губы были еще более вялыми (он был старше СС) и пахли оссобюко.

Мы приехали на площадь Виктуар, где жил ЖДД.

И что вы думаете? Какая проза! Он предложил подняться к нему «пропустить по последней». Ждала ли я, что мой Ив Кляйн подарит мне свадебное путешествие в Канны или сто двадцать дней в постели? Конечно, Та, какой я стану позже, — когда у меня появятся две шиншиллы Гик и Нунк и небольшой замок в Солони, — вспомнит эту сцену номер один, ознаменовавшую мой жизненный дебют, а также множество деталей, которые Та, какая я есть, — то есть дурочка Лю, — предпочитает опустить, так как ей за них стыдно. Однако на самом деле Лю была переполнена гордостью — первые марши на ее первом этапе неудержимого социального восхождения были маршами величественной лестницы в доме семнадцатого века, воздвигнутого во времена Людовика XIV. В этом квартале она до сих пор и не мечтала очутиться. Ее переход из Гарж-ле-Гонесса (XIX округ, Париж) intra muros [11] был апогеем ее восхождения, хотя она все еще продолжала считать себя бедной жительницей предместья. Перейти из XIX округа в I было умопомрачительным «прыжком вперед». Переспать с ЖДД и СС — соглашательским шагом.

11

сквозь стены (лат.).

Но, в конце концов, я была парижанкой.

То, что я сделала этим вечером, не сделало бы ни одно животное.

~~~

Фигуративное искусство… копирующее невидимый мир, превратилось в абсурдность… и анахронизм…

Н. Тарабукин «Последняя картина»

16 сентября

Весь XIX округ узнал, что я переспала с ЖДД. Действительно, я не смогла удержаться, чтобы не рассказать об этом мамаше, когда вчера утром вернулась домой на авеню Жана Жореса (я все-таки опустила присутствие третьего жулика СС на этой маленькой вечеринке. Мамаша ратует за сексуальную свободу без границ, но сексуальная свобода имеет границы.). Как и следовало ожидать, мамаша поспешила оповестить о случившемся весь квартал: почтальоншу, булочницу, мясника, продавщицу в табачном киоске. «Моя дочь спит с ЖДД!» Я так и вижу, как эта несчастная, гордо выпятив грудь и задорно поправляя свои завитушки, выпаливает все это! Нужно сказать, что я тоже не стала делать из этого тайны. Вначале я позвонила папе в его кабинет на улице Гут д'Ор. И он принес мне свои поздравления. Баб (Бабетт), Бижу, Бронкс и Сюзетт от такой новости чуть не попадали! «Не заливай! Я не верю! (Лепетали они в трубку.) И как это было? Здорово?»

На этот счет я предпочла не распространяться.

В общем, это вызвало пересуды.

Да такие, что я не могла больше появляться в супермаркете на улице Обервилье, где все продавщицы и кассирши бесцеремонно меня разглядывали и отпускали двусмысленные шуточки.

Был только один выход — бегство.

Сегодня вечером я уезжаю в Марокко.

В отпуск с ЖДД.

Подальше от этих плебеев. И от моей жалкой семьи.

Отныне мне следует держаться от них на почтительном расстоянии.

Мы не берем с собой СС. Мы не находим общего языка с ним в постели. Он вульгарен. Ведет себя как в девятнадцатом веке, без конца занимаясь любовью, что огорчает ЖДД, который только сидит на краю кровати и смотрит. Нужно ли говорить, как мне это осточертело!.. Мы с ЖДД ведем себя словно паиньки. Как две картинки. А две картинки, даже непристойные, не могут проникнуть друг в друга. Для этого им понадобилось бы третье измерение.

Статуя, в крайнем случае.

20 сентября

Марокко — это Восток.

Здесь огромное количество рабочих-иммигрантов. Особенно магребинцев, которых называют аборигенами. Мы остановились в «Мамунии», в Марракеше, единственном достойном месте для таких важных персон, как я.

При входе в отель какой-то абориген, переодетый в араба (на нем были шелковые шаровары и красная феска, вышитая золотом), попытался украсть мой чемодан как раз в тот момент, когда я выходила из такси. Однако я так крепко ухватилась за ручку, что он ее чуть не оторвал. Зато ЖДД отдал ему чемодан, даже не сопротивляясь. Воришка после выполнения обычных формальностей в рецепции провел нас в наш номер (огромные апартаменты, выходящие в большой сад, усаженный пальмами), где поставил чемодан ЖДД и где я поставила свой. Чтобы поблагодарить его за эту мелкую кражу, ЖДД дал ему двадцать дирхем, что равно приблизительно двадцати франкам.

В «Мамунии» я узнала, что такое борьба за места.

Конечно, это понятие не было мне неизвестным. Я прочитала «Манифест коммунистической партии» Пруста, но одно дело теория, другое — практика. В семидесятых годах некоторые студенты, выходцы из обеспеченных семей, устроились на завод, чтобы изучить все на собственном опыте; я же устроилась в «Мамунии» возле бассейна. Как и рабочим на заводах «Рено», каждое утро мне нужно было встать на заре, чтобы найти место поближе к воде и завладеть матрасом. Мест действительно не хватало из-за переизбытка супруг толпившихся там каждый день месье торговцев одеждой, месье из шоу-бизнеса и прочих месье из бумажной промышленности, журналистики, литературы или из политических кругов. Некоторые из этих дам, пользуясь высоким положением своих супругов в правительстве (там была даже жена заместителя госсекретаря), заставляли то одну, то другую особу, обычно молодую и красивую, уступать им место. «А иначе я нашлю на вас или вашего мужа налоговую инспекцию!» Фауна, населяющая «Мамунию» возле бассейна, состояла в основном из таких важных персон, как я, француженок, нескольких американок и европеек, а все или почти все многочисленные рабочие-иммигранты находились за пределами отеля. За исключением инструктора по плаванию (араба) и официантов (марокканцев или аборигенов). Если верить большинству интеллектуалов, как ППТТ или ИВГ, выступающих по телевизору, отныне борьба за места — понятие устаревшее. Мой опыт, ясное дело, развенчивает их утверждения. Но я уточняю, что иммигранты не участвуют в этой социальной борьбе: ни инструктор по плаванию, ни официанты в течение всего времени, пока длилось мое исследование, не сделали ни малейшего жеста, чтобы захватить матрас.

22 сентября

Все должны были бы пожить в «Мамунии». Я лично здесь уже три дня и чувствую себя все лучше и лучше в роли привилегированной. Хотя принадлежность к высшему сословию в этом отеле практически ничего не дает, здесь никогда не требуют денег. Вы заказываете бутылку шампанского или икру (местное блюдо), говорите официанту-аборигену номер своей комнаты — и точка! Всё бесплатно. Настоящий социализм! Пока с архаичными капиталистическими производственными отношениями не будет покончено, — силой, если понадобится, чтобы могли свободно развиваться производительные силы, науки и технологии, — никогда в этой юдоли слез, где «Мамуния» всего лишь изолированный от мира оазис, не сможет восторжествовать Общество Изобилия, то есть мир, где всё, что сегодня имеет заоблачную цену, не будет иметь цены. Местные власти, к каким бы политикам себя ни причисляли, зорко следят за тем, чтобы этот момент спасительного крушения никогда не наступил!

Пока ЖДД болтает с месье торговцами готовой одеждой или политиками, я мирно провожу дни возле бассейна или в великолепном саду: я поставила здесь свой мольберт (меня обеспечили не только им, но и холстом, и красками) и расчленяю пальмы, кусты алоэ и олеандры.

Я даже расчленила лунный свет.

Позавчера вечером во время ужина, на котором я снова встретила двух месье торговцев готовой одеждой из «Клозери де Лила» в компании с госсекретарем, отвечающим за Качество жизни, советником президента, банкиром и еще каким-то месье, оказавшимся мэром не знаю какого французского города (их всех сопровождали местные красотки, говорившие только по-аборигенски), — меня засыпали вопросами по поводу моего искусства и моих методов: все выразили желание, чтобы я, как только вернусь во Францию, расчленила их портреты. Месье, который был мэром не-знаю-какого-города, больше всех увивался вокруг меня. Казалось, он действительно заинтересовался моим искусством. Он оставил мне свою визитку и — крайне осторожно, за спиной ЖДД — спросил мой номер телефона в Париже. Если бы он только знал, что я прозябаю на авеню Жана Жореса!