Люди Солнца

– Бери свой инструмент, – сказал я ему, – и грузи вон в ту карету. Я тебя на работу беру.

– Да ну-у!! Правда?!

– Недавно привёз ко мне в замок свою семью управляющий фермой. Так что и ты бери всех своих и занимай возле замковой кузни домик. Сейчас прямо поедем, покажешь, где они живут. Дети твои будут бесплатно обучаться у нашего мэтра. Видел, какой учёный и вежливый человек? Немец! К тому же в замке много добрых женщин, отличное хозяйство, прекрасные человеческие отношения и каждое утро свежее молоко. Инструменты у тебя отличные. Что стоишь? Вон в ту карету грузи.

– Но… Это не мои инструменты. Лазарь купил мне в пользование. И сам поехать не могу: пока он не продал строения, я должен их сторожить.

– Он их продал.

– Кому?

– Мне.

– Но… Какой здесь от них толк?

– Толк есть. Строения разберут и перенесут к кузне Дамира. Получится отличный постоялый двор с уютной таверной. Чтобы дочь его каждый день в этой таверне трудилась. Это очень важно, потому что, как говорят учёные латинисты, «праздность – мать всех пороков». И инструменты он тоже продал мне. Так что грузи. Радуйся.

Да, да и да. Это непередаваемое ощущение, – жгучее счастье, – смотреть, как создаются тобой маленькие капельки живой жизни и сладость и сила общей жизни вокруг тебя растёт и сияет.

На следующее уже утро вдоль въездной улицы «Шервуда» плыл магический, мелодичный плеск невидимых крылышек: звон молота о наковальню. Я привёл сияющего Климента в столярный цех, где мы обговорили с краснодеревщиками размеры, контур оковки, и уже к вечеру – к вечеру!! – на одном из верстаков стоял крепкий, из в шип собранных дубовых плашек, с изящной оковкой корабельный сундук.

Возвращенье загадки

Сальдо. Какое музыкально-сладкое слово! Мы с Давидом сидели в каминном зале, над большой, раскрытой пока в самом начале торгово-денежной книгой «Шервуда». Можно было, конечно, уединиться в удобном кабинете с сигарами, но здесь, в зале, были плеск воды и пощёлкивание огня, запах дыма, кипячёного молока и горячего масла, звуки мирных, спокойных, весёлых голосов девочек и женщин, которые неторопливо- привычно вели кухню. И среди них была Эвелин.

Вот потому мы, в лёгких шёлковых белых рубахах, сидели в этой каменной громаде гулкого зала, заполненного жарким теплом: Робертсон за стеной кормил бесплатным углём отдалённо гудящие печи.

Сальдо. Давид своей рукой вписал в колонку прибыли цифру и, помахивая над страницей салфеткой, чтоб быстрей высыхали чернила, с удовольствием произнёс:

– Ну что, Том Шервуд, любимчик Фортуны. Деньги, вынутые из скупого и недоверчивого магистрата, – особенно ценны и приятны. Но не это в конечном размышлении поражает. А то, с какой ловкостью ты использовал удобный момент, чтобы освободить два цейхгауза, заваленные каменным, казалось бы, хламом, и с какой поразительной выгодой для себя этот хлам употребил. Я уже жалею, что отправил Эдда и Корвина учиться в Лондон. Вот где им следовало бы учиться! На наглядном примере!

Ничего ему не успев ответить, я поднял голову: в двери-ворота зала вошёл Тай и с ним незнакомый мне человек. Тай указал на меня, и человек приблизился.

– Я работник портовой гостиницы, добрые господа. Прибыл с посылкой для некоего мистера Томаса Локка.

– Это я, – сказал я ему, не утруждаясь разъяснением своей новой фамилии. – Что за посылка и от кого?

– От незнакомого мне, но очень важного постояльца.

– Так-таки очень важно?

– О-о. Молчалив, взгляд тяжёл, просьбы произносятся как команды. С охраной!

– Любопытно. И где посылка?

– А вот.

И посыльный гостиницы достал из маленького дорожного саквояжа тяжёлый, тускло блеснувший предмет. С гулким стуком опустив этот предмет на доски стола, он на шаг отступил и стал смотреть на нас в ожиданье негласно полагающейся монетки.

Но монетка показываться не спешила. Не сводя глаз с предмета, я нашарил спинку стоящего рядом стула, поднял его и ножками с силой ударил несколько раз в стену.

Робертсон был рядом уже через десять секунд.

– Быстро, – хрипло сказал я, продолжая цепко держать взглядом предмет, – бери лошадь, мчись на ферму. Немедленно Готлиба сюда.

Робертсон, раздробив уютно бормотавшую до этой секунды полутишину зала громом тяжёлых, подкованных для дальних походов сапог, стремительно выбежал.

– Сядь, – сказал я посыльному. – Отдохни, пообедай.

– Хозяин, вообще-то, велел побыстрей возвращаться. – Снизил голос до полушёпота: – Ему постоялец так приказал!

– Пообедай. Через полчаса вместе поедем. Мои лошади в Бристоле самые быстрые.

Мгновенно и властно захватила пространство напряжённая тишина, – конечно, насколько это было возможно. Оставались звуки шагов, кряхтенье усаживающегося за стол посыльного, стук выставляемой на стол посуды. Но смолк беззаботный щебет голосов, и сник совершенно звон начищаемых содой кружек к обеду и клёкот перемываемых ложек. «Том позвал Готлиба! Дело, стало быть, непростое». И я с трудом заставил себя сказать:

– Давид, Эвелин! Теперь вы почти неизбежно узнаете, какой кровью было оплачено возвращение близнецов. Так лучше присядьте, я вам сам расскажу, первый.

И, попросив взглядом прощенья у Эвелин, монотонно, подробно стал рассказывать о непередаваемо долгих минутах, когда смерть стояла вплотную и когда до ужаса осязаемо качался перед нашими лицами ее неотвратимый оскал.

И вот, я закончил тяжёлый рассказ, и все находящиеся в зале сидели, стояли – неподвижно и молча, и у женщин были непривычные, какие-то старушечьи глаза.

Стремительно, лёгким шагом вбежал Готлиб. Увидел чужого человека, неуловимо-быстро взглянул на него так, как будто смотрел в прорезь прицела. Увидел стоящий передо мною предмет. Шагнул, скривил губы в тусклой улыбке:

– Стало быть, Август выжил.

– Да, – ответил я. – В гостинице, здесь, в Бристоле.

– Чего хочет?

– Вот игрушку нашу прислал. Знаешь, как в шахматах. Ход сделан, а дальнейшая цель не ясна.

– Поедем?

– Ты в карете? – спросил я закончившего обедать посыльного.

– Да, в гостиничной, – кивнул он.

– Хорошо. Иди, готовься в дорогу. Сейчас едем.

Он встал, поклонился и вышел. Эвелин, тихо тронув пальцами мою руку, спросила:

– Человек, приславший этот предмет, очень опасен?